Где купила бородина браслет со знаком бесконечности

/TALES/ILIN_M/spanglers.info

Мир стал иным — как тот, который собирался под знаком креста, так п тот, что . Оказалось затем возможным бесконечно вытягивать его вверх, бросать в короны, ожерелья, ножны, пояса,, уздечки, запястья, браслеты и т. п. В. Бахтипа, который помогал мне в этой кни ге, я купила три экземпляра по. Бородина Светлана Геннадьевна, Алтайский край, Всего помощь получена Буду бесконечно благодарен, если разместите мое объявление в интернете – а на большее и не рассчитываю. Можно ладанки и браслеты на руку с ликом святых. Родила ему тоже дочку, купили комнату в общежитии. Браслеты бесконечность в Шафе недорого. Постоянные скидки и распродажи, подробные отзывы и фото. Покупай Браслеты бесконечность на.

Бывает, что начало фразы мелодии взято глубоко, значительно, заставляет слушателя насторожиться. Но где-то на полпути артистка как бы ленится довести энергию мелодической линии до конца и заканчивает фразу безразлично, часто равнодушным шепотом. Но выразительность игры Гринберг заключается не в звуке, не в отдельных блестках непосредственного музыкального инстинкта, как бы обаятельны они ни.

Основная задача артистки — дать выразительность целого, раскрыть масштаб произведения, его форму и тем самым его идейный смысл. Это намерение, властно проводимое, несмотря на отдельные несовершенства его выполнения, вполне соответствует задачам подлинного объективного исполнительства: Однако не всегда тенденция строить крупную форму последовательно проводится артисткой. Отдельные вариации были сыграны поразительно красиво, воздушно, энергично, певуче — но единства не получилось, и последняя маршеобразная вариация, составляющая итог всего предыдущего, прозвучала формально.

Получилась грозно-величественная концепция без малейшего увлечения виртуозничанием, без обычной спешки и задыхания при редкой пластической красоте игры. Гринберг — выдающееся, серьезное явление на нашей советской пианистической эстраде. Артистка упорно работает над собой и со времени первого конкурса исполнителей сделала огромные успехи. Автора рецензии и пианистку связывали с тех пор глубокие дружеские отношения до самой его смерти в году.

Во всяком случае именно в годы войны возможность разделить свое горе с горем миллионов обездоленных людей привела ее к эмоциональному раскрепощению, а вместе с ним пришло и признание ее искусства широкой аудиторией. Но вместе с этим пришло и все более ясное понимание того, при каком общественном режиме она живет. Не осталось больше никаких иллюзий. Об этом с каждым годом все более свидетельствовали и ее письма, ее образ жизни, образ мыслей — трезвых, иронических, горьких, а под самый конец и с оттенком смирения перед выпавшей на ее долю судьбой.

Одна из кульминаций ее музыкальной карьеры — е годы, уже упоминавшееся исполнение прелюдий и фуг Д. Шостаковича и последовавшее затем выдвижение на Сталинскую премию она играла перед комитетом по премиям блестяще, но заранее знала: Советской власти было в высшей степени присуще, как это бывает и в человеческих отношениях, недоверие и мстительное чувство к тем, кому она причинила зло.

Несмотря на хлопоты самого Д. Шостаковича о том, чтобы М. Для того, чтобы пианистку вообще выпустили хотя бы туристом в ГДР, дирекция филармонии написала в ее характеристике, что она замужем, хотя это не соответствовало действительности, — так было больше шансов на успех.

В итоге она выезжает в Чехословакию в качестве аккомпаниатора! Как-то уже в е годы, не выдержав, она пошла на прием к влиятельному чиновнику от музыки Кухарскому и спросила его напрямик: Мария Гринберг была лишена дипломатического таланта, никогда не заводила никаких отношений с чиновниками Министерства культуры, просто не знала их; когда ей как-то сказали, что один крупный, талантливый музыкант, ее сверстник, играет с ними ночь напролет в карты, она с иронией произнесла: Она была в расцвете сил и вновь, несмотря на все препоны, достигла советского пианистического Олимпа а ведь едва ли другая страна могла в это время похвастать таким созвездием музыкантов-исполнителей — пианистов и скрипачей.

И тут судьба обрушила на нее еще один удар — она начала слепнуть. Врачи лечили глаза, а у нее, как оказалось, была опухоль мозга, давившая на соответствующие центры. О перенесенной ею трепанации черепа и о том, как она вновь вернулась на концертную эстраду, повествуется в опубликованном мною сборнике, и я упомянул об этом лишь потому, что именно в этом мужественном преодолении всех бед по моему глубокому убеждениюпомимо прочего, корень столь глубокого постижения ею самого духа бетховенской музыки — она тоже схватила судьбу за горло!

Свое новое возвращение на эстраду Мария Гринберг решила несколько позднее отметить в связи со своим летием и летием концертной деятельности. Вот как она описала этот юбилейный вечер в письме, адресованном мне: Конечно, я бы хотела Вас поблагодарить и не таким официальным образом, но то ли я очень устала, то ли чем-нибудь заболела пишу Вам в кроватино что-то лень одолевает безумная, а кроме того даже и не знаю, по правде сказать, как это описывается.

Во всяком случае это превзошло все мои представления и ожидания, и я очень-очень жалею всех своих друзей, которые не имели возможности наблюдать все это и радоваться.

Начать с того, что было переполнено, билеты спрашивали у Манежа и у Никитских ворот. В глазах было черно, когда я вышла эстраду.

В 1-м отделении играла концерты Баха f-moll и Бетховена N 3 — это прошло хорошо. В антракте начали нести цветы, принесли 24 корзины и установили по всей ширине эстрады Б ольшого зала. Публика встала, как один человек.

Я должна была раздвигать ветки сирени, чтобы кланяться. Зато я во 2-м отделении выдала 3-й Рахманинова! Сама чувствовала, что со мной это редко бывает! А что касается музыкантов, то все отупели и говорят, что впервые слышат такой концерт, что он, мол, получил совершенно новое звучание. Ну, после этого было чествование. Я получила около телеграмм и писем, некоторые очень трогательные, некоторые неожиданно теплые от людей, которых я меньше всего могла бы подозревать в таком отношении к.

Ну это сохранится, и я Вам покажу, когда приедете к нам. Между прочим среди выступлений все отметили слова Иохелеса, который говорил очень горячо и бросил петарду, упомянув о надежде, что я прославлю сов. Белоцерковского, который сказал без бумажки очень хорошие человеческие слова.

Но, конечно, более всего Вы потеряли, не услышав моего ответного слова Что касается звания, то пока где-то погребено и неизвестно, будет. Но вообще юбилей удался на славу, и Вам еще раз спасибо Я по Вас скучаю, пишите хоть почаще. Это уже не прежняя Мария Израилевна. Юдину, никогда, благодарение Господу, на такие мероприятия не приглашали: Шостаковича, но не.

Она была искренним, без малейших конъюнктурных соображений, горячим пропагандистом произведений советских композиторов и даже нередко первым их исполнителем. Сколько сил было вложено ею и певцом С. Яковенко в первое незабываемое! Кабалевского, сонаты и прелюдий В. Белого, концерта для фортепиано с оркестром Б. Мало того, она осмелюсь сказать, едва ли не единственная из советских пианистов включала некоторые из произведений в программы своих редких зарубежных гастролей рецензии на концерты свидетельствуют о том, что не только сами эти произведения, но иногда и имена авторов тамошние музыкальные критики слышали подчас впервые; при этом критики не раз отмечали, что пианистка представляла пьесы с такой максимальной творческой самоотдачей, что ее интерпретация нередко поднимала эти произведения даже выше их собственной художественной значимости.

Что же до прелюдий и фуг Д. Шостаковича, то она не раз исполняла их в одной программе с Партитой c-moll И. Баха и й сонатой Бетховена, желая подчеркнуть, что для нее это произведения одной художественной ценности; в частности, такую программу она представила в Гастрольбюро и для Соединенных Штатов, для первого своего появления перед незнакомой аудиторией, в свою очередь, не знакомой с этой музыкой гастроли не состоялись по неведомой мне причине — впрочем, Мария Израилевна предвидела такой финал заранее.

В своем единственном в Западной Европе сольном концерте в Амстердаме она играет сонату М. Вайнберга, а ведь могла бы сыграть еще одну из бесспорных жемчужин своего репертуара, как делали и делают большинство наших гастролирующих музыкантов.

В письмах она просит Д. Тищенко прислать ей свои новые произведения. Шнитке рассказал мне, что именно вследствие этой репутации Марии Гринберг как одного из лучших интерпретаторов новых сочинений советских композиторов он принес ей один из первых своих фортепианных опусов в надежде, что она его исполнит.

К Шнитке она не успела прийти. Причем ее решение ни в малейшей мере не зависело от положения автора в композиторской иерархии, от степени его влиятельности; так, в упоминавшемся сборнике материалов Сергей Яковенко рассказал, что сам был свидетелем отказа Марии Гринберг исполнить новые пьесы самого Георгия Свиридова, которому она без обиняков сказала, что не считает эти пьесы достаточно интересными. Автор этих строк помнит другой аналогичный случай: У меня к вам предложение: К удивлению на лице Марии Израилевны прибавляется еще и оттенок недоверия.

И тут Аранович выкладывает главный свой козырь: Ведь перед вами открылись бы такие возможности! Вы бы концертировали по всему миру Мария Израилевна произносит, наконец, с горькой улыбкой: Для нее решающим был лишь один момент: Она никогда не жертвовала своими нравственными и эстетическими принципами ради карьеры. А вот еще одно красноречивейшее свидетельство того, насколько она была инициативна в поисках новой хорошей музыки и как ценили сотрудничество с ней, ее дар первого интерпретатора советские композиторы разных поколений.

Вот письмо к ней Д. Шостаковича, которое не нуждается ни в каких комментариях: У меня нету Третьей фортепианной сонаты. Появление на нее рецензии в немецком журнале — явное недоразумение, которое сейчас выясняется.

Если бы у меня была такая соната, то я бы сразу Вас с нею познакомил курсив. Вот что ей ответил редактор Ю. Безмерно огорчен содержанием Вашего письма. Приношу Вам самые искренние извинения. Единственное, о чем прошу Вас — не думайте, что все происшедшее — умышленно. Мы все и я отнюдь не составляю исключения питаем к Вам и Вашему оригинальному, самобытному таланту чувство самого глубокого уважения. Мы высоко ценим Ваши заслуги в исполнении советской музыки.

Зная Вас как человека, обладающего настоящей художественной интеллектуальной культурой, мы не случайно, если помните, именно к Вам обратились с просьбой написать несколько слов к юбилею Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, которую Вы блистательно выполнили — умно и прочувствованно. Понимаю, что любая несправедливость, оставляющая горестное воспоминание в душе, не может быть никогда полностью исправлена.

Все же мы считаем своим долгом хотя бы частично реабилитировать себя в глазах музыкальной общественности публикацией достойных Вашего таланта статей.

Ждем ближайшего Вашего сольного концерта, чтобы отметить по возможности полноценно и Ваши артистические заслуги. Буду очень рад возможности встретиться с Вами, поговорить о том, что следовало бы в ближайшее время сделать нашему журналу.

Тем не менее рецензия на завершенную ею запись всех сонат Бетховена была опубликована лишь десять лет спустя! А для исполнения всех этих сонат в сезон — годов по случаю летия ей только один раз предоставили Большой зал для заключительного концерта, остальные 7 концертов она играла в Малом зале и зале Института. Удивительно ли, что с каждым годом оценки Марии Израилевны становились все жестче и беспощаднее.

Вот пропущенный в сборнике разумеется, не по моей инициативе фрагмент письма ко мне от 16 февраля года, того самого, где она писала о прошедшем незадолго перед тем Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей и так тепло отзывалась о его победителе Р.

Слышала еще Мурину и Камышева. Нечто из породы Т. Не знаю, знакомы ли Вы с искусством Татьяны Кравченко — она училась в Москве, похожа на доярку, играет, не составляя контраста со своей внешностью; была послана несколько лет назад в Ленинград для укрепления тамошнего музыкального образования, года два укрепляла также китайскую консерваторию. Мурина — очень способная девушка. В тихих местах помогает себе бедрами. Я бы ее демонстрировала как типичное порождение советской фортепианной школы — гг.

Очень талантлив, может прекрасно играть, если его не превратят из соловья в воробья, окончившего консерваторию. Есть еще Катц, или, по выражению Гилельса, Кац в сапогах. Ничего особого не представляет, кроме того, что безошибочно попадает в нужном темпе в нужные места Комментарии, я думаю, излишни.

Помню, я собрался в туристическую поездку, о чем сообщил Марии Израилевне, и вот что она мне по этому поводу написала: Относительно Чехословакии мы целиком поощряем и восхваляем.

Я надеюсь, что в этом путешествии будет минимум заводов и максимум церквей и дворцов, ибо я, как вы знаете, человек весьма отсталый и старомодный. Я думаю также, что Вы внутренне изолируетесь от окружения и Едва ли следует комментировать, кого именно пианистка имела в виду, предполагая, что кто-то, возможно, прочитает это письмо и сделает соответствующие выводы. Когда несколько лет спустя я решил наконец после конфликта с администрацией Читинского пединститута расстаться с этим заведением решение это по многим причинам далось мне нелегко, но главной была неизбежная необходимость оставить там мать и сестру, для которых после смерти отца я много лет был единственным кормильцемто, помимо этого конфликта, меня подвигли на такое нелегкое решение слова Марии Израилевны: Какие тут могут быть колебания?

Благодаря Вам сестра окончила институт и, значит, должна жить самостоятельно. Вы оставляете им двоим трехкомнатную квартиру.

Вы будете и впредь помогать им материально. Каких еще жертв от Вас можно требовать? Не принимайте больше во внимание упреки родных.

Такая психология очень распространена в мещанской еврейской среде. Запомните, у каждого из нас есть еще и долг перед собой, обязанность реализовать то, что нам отпущено судьбой, и никто не имеет права на это посягать. И прибавила с жесткой категоричностью: И, наконец, еще один красноречивый штрих, завершающий эту тему эволюции личности Марии Гринберг, ее оценок того, что происходило.

В феврале года Мария Израилевна получила от уже упоминавшейся мною Л. Мухаринской письмо с советом показать лучшие рецензии на свои выступления тем, от кого зависят зарубежные гастроли. Получила твое трогательное и наивное письмо чтобы мне пойти в Гастрольбюро и показать, как обо мне думают в Минске. Это похоже на то, как если бы я пошла в волчье логово декламировать стихи Гете. Не только в Минске обо мне так думают и говорят, и я очень этим счастлива. А ты счастлива тем, что веришь в добрые чувства волков я серьезно говорю.

Будем же счастливы каждый своим счастьем Твоя старинная но не старая подружка Муся. Вот уж поистине — сказала, как отрезала.

Коротко, ясно и беспощадно. Она не ждала никаких неожиданных счастливых перемен в своей судьбе и даже после триумфального успеха в Голландии понимала, что это ничего кардинально не изменит. Да и отношение властей предержащих все равно не изменится. Таков был внутренний путь, который Мария Гринберг прошла с тех страшных дней года. В конце концов, ничего смертельного в этом. Гринберг знала себе цену, но, постоянно читая восторженные рецензии на концерты С.

Рихтера, где критики уже и не пытались конкретно анализировать исполнение программы, того, что в ней было более убедительно, а просто захлебывались и соревновались друг с другом в самых немыслимых похвалах и уподоблениях, пианистка естественно начинала подчас испытывать сомнения на свой счет и жаждала услышать непредвзятое суждение о своем искусстве в странах, где нет официально установленной табели о рангах, и публика, как и критика, не испытывает давления мифа, оказывающего гипнотизирующее воздействие, где можно безбоязненно высказать свое мнение, даже если оно и расходится с общепринятым.

Однажды, придя домой после записи концерта Брамса с Г. Рождественским, Мария Израилевна сказала мне, что, кажется, очень удивила дирижера: Поскольку обычной отговоркой министерских чиновников было, как она слыхала сама она никогда с такими вопросами к ним не обращалась: Воистину, на всякого мудреца довольно простоты. Да и Геннадий Николаевич едва ли годился на роль такого ходатая.

Когда я, готовя материалы для сборника, обратился к нему с просьбой написать о Марии Израилевне, он после долгих уговоров наконец согласился, и вот что я от него получил — двадцать строк, где едва ли не в каждой были приписаны фломастером следующие императивные указания гения: И хотя такая, мягко говоря, небрежность вызвала у меня вполне определенную реакцию, я все же решил включить в сборник эти драгоценные строки — в конце концов то, что мы пишем о других, в не меньшей степени характеризует и нас самих.

Процитирую большую их часть, чтобы читатель сам мог судить: А ведь даже сочетание этих имен не случайно. А вот связь между Брамсом и Шостаковичем: Николаева и некоторые экземпляры далеко не все подписал. А ведь это, наверное, может свидетельствовать об определенных симпатиях Дмитрия Дмитриевича.

Вот и круг замкнулся — Бах, Брамс, Шостакович, а от них Все это не имеет решительно никакого отношения к Марии Израилевне, да и друг к другу эти факты тоже притянуты за уши. При чем тут исполнение концерта в Лейпциге? При чем тут библиотека Л. Николаева и соната Брамса, оказавшаяся у Геннадия Николаевича? Как искусственно и натужно все это придумано. Геннадий Николаевич пообещал это сделать, но при условии, что я сперва пришлю ему пластинку Марии Израилевны с записью ее собственной транскрипции четырехручной фа-минорной Фантазии Шуберта он, надо полагать, собирался исполнять ее с В.

Постниковой ; я согласился, обещал, но опять подумал о торгующих в храме и не стал передавать ему пластинку, а напечатал этот незабываемый текст как психологический документ, свидетельство о человеке.

Но поистине триумфальными были гастроли в Польше. В Варшаве зал стоя приветствовал пианистку, с ней играли лучшие дирижеры, ее пригласили на гастроли и в следующие годы, а министр культуры в личном письме писал, что концертные залы страны будут всегда к ее услугам, когда бы она ни пожелала приехать. Ее искусство ставили в один ряд с Рихтером и Горовицем, писали, что она принадлежит к великой плеяде пианистов, начиная от Ганса фон Бюлова и Антона Рубинштейна. Но самым большим ее триумфом явились гастроли в Голландии осенью и года.

Как и повсюду, о ней там совершенно ничего не знали. Она была приглашена участвовать в традиционном ежегодном Бетховенском фестивале вместе с молодыми М. Выходящая по случаю фестиваля газета анонсировала выступления на нем трех советских музыкантов следующим образом: После второго приезда вся газетная полоса большого формата была посвящена интервью с ней одной, и по выражению лица Марии Израилевны на фотографиях видно, что она счастлива.

А это так редко с ней бывало! В России ее интерпретации рассматривал в одном ряду с интерпретациями великих пианистов только уже упоминавшийся мною Д. Каждая зарубежная гастроль Святослава Рихтера подробно освещалась нашей прессой, все хвалебные рецензии пересказывались, пространно цитировались; о восторженных рецензиях на зарубежные концерты М.

Гринберг в Польше, в Голландии в лучшем случае сообщали одной строкой, их не цитировали, гастроли пианистки проходили для нашей прессы и публики незаметно. Надобно было получить указание сверху, но музыкальные триумфы Марии Гринберг — не тот случай. Рихтера, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что затрагиваю весьма щекотливую тему, тем более деликатную, что пишу об этом вскоре после смерти музыканта, но и обойти эту тему — тему атмосферы, царившей в нашей музыкальной жизни и определявшей взаимоотношения между музыкантами, — считаю для себя невозможным.

Не поймите меня превратно, я отнюдь не собираюсь оспаривать огромный талант С. Рихтера, его заслуженное международное признание, я хочу лишь высказать свое суждение, возможно, спорное, о чисто российской привычке творить мифы, создавать идолы и в поклонении им не знать никакой меры.

Мария Израилевна как-то в одном из наших разговоров на эту тему сказала: Непревзойденный — это, может быть, годится в спорте, но не в музыке. В музыке и Слава, и любой другой очень крупный музыкант — неповторимый. Ты знаешь, ведь бывает, что и очень среднему музыканту иногда удивительно удается какая-нибудь пьеса, я заметила это еще в консерватории, но чтобы кто-нибудь одинаково хорошо играл любую музыку, любого композитора — такого не бывает, и Слава тут не исключение.

Дорлиак в первые послевоенные годы Мария Израилевна и Рихтеру, и другим музыкантам никогда не говорила не то, что думала. Она не переносила дежурных льстивых комплиментов и в свой адрес и могла иронически сказать: При такой прямоте и нелицеприятности к себе самой она, естественно, считала себя вправе так же нелицеприятно судить и о других, чего ей не прощали.

Так, например, Якову Заку, возвратившемуся из Варшавы после Шопеновского конкурса, она могла сказать: То же самое и с Рихтером: Если ей показалось, что Рихтер перемудрил, играя сонату h-moll Листа, она могла, придя в артистическую, обронить: Когда более тридцати лет спустя Нина Львовна Дорлиак рассказывала мне об этом случае, в ее голосе все еще звучала неутихшая обида.

Но в те уже далекие первые послевоенные годы и пресса еще отваживалась в рецензиях на концерты Рихтера говорить о каких-то неудачных или надуманных трактовках, о том, что какие-то пьесы произвели меньшее впечатление например, Шопен и Скрябини профессор МК пианист И. Мильштейн мог обронить в рецензии: А между тем вот что писала в письме к Марии Израилевне грузинская художница Е. Ахвледиани — близкий и любящий друг С.

Муся сама по себе большой художник, чудесный, тонкий, Слава — сам по себе, каждый со своими чертами, и нечего ерунду нести. Конечно, может, я и не права, и исполнения можно сравнивать, поскольку это одно и то же произведение, но я ни минуты не думаю, что у него было сильнее, вот и.

На всех подобных купюрах редактор издательства настаивала не потому, что была недоброжелательна к героине книги или ко мне как составителю и автору — отнюдь! Просто редактор знала, как знали все мы, пишущие и печатающиеся, что это пройдет, а это нет, будет выволочка, текст все равно выбросят, а то еще и уволят виновного — в уме безошибочно срабатывал сигнал опасности.

О Рихтере таких вещей печатать нельзя, а о Гринберг — можно, и рецензии, в которых, при всем восхищении ее искусством, авторы позволяют себе подчас отдельные замечания, напечатаны в сборнике без всяких купюр. Это для меня вопрос принципиальный. Но вот польский критик, например, пишет о том, что исполнение Марией Гринберг сонаты Моцарта напомнило ему исполнение С.

Эти слова меня тоже заставили убрать. Великолепный прием, отработанный в издательствах и газетах в советское время, — прием умолчания. Я вполне допускаю, что критик, возможно, был не прав, что это лишь его субъективное восприятие, тем более что Рихтер по справедливости считается выдающимся исполнителем именно сонат С. Прокофьева, но, быть может, какая-то доля правды здесь заключена. С конца х годов делать какие-то замечания по поводу исполнения Рихтера было уже невозможно, возникло неписаное табу.

Тон был задан самим Генрихом Нейгаузом, выдающимся пианистом и педагогом, учителем С. У Марии Израилевны было второе издание этой книги г. Уже в этой книге в качестве единственного примера совершенного пианиста Г. Нейгауз, в сущности, приводит одного только Рихтера, другой его знаменитый ученик Э. Гилельс чаще фигурирует как пример преодоления недостатков недостаточной осведомленности в музыкальной литературе, например или только блестяще технически одаренный виртуоз, однако и в этом отношении в книге попадались весьма странные высказывания.

В конце х годов, а также в е и е Г. Нейгауз опубликовал ряд статей в газетах и журналах, в которых культ С. В одной из них он, правда, оговаривается: Рихтером и учиться у. Однако восторги автора этих статей и в самом деле принимали подчас достаточно необузданный характер. Хорошо помню, что фраза Г. Среди прочего Нейгауз хвалил С. Рихтера за то, что он никогда не стремится сделать трудную для понимания музыку более доходчивой, понятной, как это делал, например, Артур Шнабель, ибо последнее отличает культуртрегера, а не большого художника.

Эта мысль покоробила Марию Израилевну. Нейгауз подтверждал эту мысль следующим сомнительным примером: Рихтера в Колонном зале Дома союзов, где пианист играл сложнейшие для восприятия 33 Вариации Бетховена на тему вальса Диабелли, и вот случайно забредшие на этот концерт милиционер и его приятель, никогда прежде не слушавшие ни Рихтера, ни упомянутые Вариации, несмотря на то, что Рихтер ничего не делал, чтобы хоть немного облегчить понимание этой музыки, пришли в восторг и требовали бисов.

Рихтером трех последних сонат Бетховена в Большом зале консерватории. Нейгауз писал, что найти лучшего толкователя этих сонат трудно, если не невозможно. А ведь он Нейгауз. На этом концерте была и Мария Израилевна и вот что она мне об этом исполнении писала: Сухо, точно, быстрое — слишком быстро, медленное — статично. И все воют от восторга. Но я имела маленькое удивление: Рабиновичу подошел какой-то незнакомый человек: Хочу тут же оговориться: Во время гастролей Артура Рубинштейна в Москве Г.

Нейгауз был уже тяжело болен, дни его были сочтены, и А. Рубинштейн навестил его в больнице. Вскоре после этого у Марии Израилевны на ее ночном столике рядом с фотографией С. Станде появилась другая фотография: Рубинштейн у постели Г.

Символика ювелирных украшений: знак бесконечности

Увидя, что я ее рассматриваю, Мария Израилевна сказала: Рихтером последних сонат Бетховена можно приписать обыкновенной человеческой зависти: Гринберг считалась бетховенисткой и, следовательно, не могла перенести такого успеха другого исполнителя Бетховена.

Как это далеко от истины! Иванов Виктор monday yandex. Поэзия науки Вступительная статья С. Маршака Рассказы о вещах Рассказ о великом плане Покорение природы Том 2: Как человек стал великаном Послесловие О.

Писаржевский Том 3 стр.

  • Браслет «Бесконечность»
  • Браслет-бесконечность
  • Журнальный зал

Человек и стихия Бородин Послесловия А. Киплинг Путешествие по комнате У вас в доме каждый день топятся печи, зажигается примус, варится картошка. Вы, может быть, сами отлично умеете растапливать печь или варить картошку.

А вот попробуйте объяснить: Почему дым идет в трубу, а не в комнату? Откуда берется копоть, когда горит керосин? Почему у жареной картошки есть сверху корочка, а у вареной нет?

Боюсь, что толком объяснить не сможете. Один мой знакомый ответил: Да ведь керосин тоже мокрый и холодный, а попробуйте керосином огонь потушить! Нет, лучше не пробуйте: Видите, вопрос простой, а ответить на него не так-то легко.

Награды Дмитрия Темкина

Хотите, я загадаю вам еще двенадцать загадок о самых простых вещах? На эти вопросы вряд ли ответит один из десяти читателей. О вещах, которые нас окружают, мы знаем очень мало. Да и спросить часто бывает некого. Можно раздобыть книжку о паровозе, о телефоне, а где найти книжку о печеной картошке или о кочерге? Книжки-то такие есть, но нужно их прочесть очень много, чтобы ответить хотя бы на наши двенадцать загадок.

А ведь таких загадок можно загадать не двенадцать, а сто тысяч. Каждая вещь у вас в комнате -- загадка. Из чего, как, почему она сделана? Давно ли ее придумали? Вот у вас на столе вилка и нож. Они всегда вместе, будто брат и сестра. А знаете ли вы, что нож по крайней мере на пятьдесят тысяч лет старше вилки?

Нож был еще у первобытных людей, правда не железный, а каменный, а вилкой стали пользоваться всего лет триста тому. Люди знают, когда и кем изобретены телефон и электрическая лампочка, а спросите их: На эти вопросы очень немногие ответят. Мы с увлечением читаем о путешествиях по далеким, неисследованным странам и не догадываемся, что в двух шагах от нас, а то и ближе лежит незнакомая, удивительная, загадочная страна, которая называется Наша комната Если мы захотим ее исследовать, мы можем отправиться в путешествие в любую минуту.

Никакие палатки, ружья, проводники нам не нужны. Не нужна и карта. В пути мы не заблудимся. Станция первая Водопроводный кран Давно ли люди моются? Редко в каком городе нет сейчас водопровода. Каждый из нас тратит в день ведер десять -- двенадцать воды. Вот и прикиньте, часто ли он мог мыться и много ли он тратил воды на стирку белья и уборку комнат. Да и не мудрено, что воды тратили мало: Кое-где на площадях были колодцы, и воду приходилось таскать ведрами, как и сейчас еще в маленьких городах.

В колодцах часто находили трупы кошек и крыс. В старину людям не только недоставало воды, но недоставало и чистоплотности. Мыться каждый день люди стали совсем недавно. Лет триста тому назад даже короли не считали нужным мыться ежедневно. В роскошной спальне французского короля вы нашли бы огромную кровать, такую большую, что ее нельзя было стлать без помощи специального инструмента -- "постельной палки".

Вы нашли бы пышный балдахин на четырех раззолоченных колоннах, похожий на маленький храм. Вы нашли бы там великолепные ковры, венецианские зеркала, часы работы лучших мастеров. Но сколько бы вы ни искали, вы не нашли бы там умывальника. Каждое утро королю подавали мокрое полотенце, которым он вытирал лицо и руки. И все находили, что этого вполне достаточно.

У нас люди были чистоплотнее. Иностранцев, приезжавших в Москву, поражало то, что русские часто ходят в баню. Бани здесь очень употребляются и приносят большой доход, потому что вера обязывает русских ходить в баню.

Когда печи разгораются, то обыкновенно плескают на них холодной водой. Некоторые выбегают из бани, валяются в снегу нагие и потом опять возвращаются. Но вернемся в Париж. Белье парижанин менял редко: Тогда думали не о том, чтобы рубашка была чистая, а о том, чтобы кружева на манжетах были подороже да грудь получше вышита.

На ночь рубашку снимали вместе с прочим платьем и спали нагишом. Только лет двести назад дошли до того, что белье стали менять чаще. Носовой платок тоже появился совсем недавно. Ему всего только лет двести -- триста. Сначала платком пользовались только немногие. Среди самых знатных и важных людей немало было таких, которые считали носовой платок ненужной роскошью.

Пышные балдахины над кроватями устраивались не столько для красоты, сколько для того, чтобы спастись от насекомых, падавших с потолка. В старинных дворцах до сих пор сохранились такие зонтики от клопов. Клопов даже во дворцах было видимо-невидимо. Клопы устраивались в их складках еще с большим удобством. В Париже помои выливали прямо на улицу из окон.

Грязная вода стекала в канаву, вырытую посреди улицы. Вонь от канавы была такая сильная, что прохожие старались держаться поближе к домам.