Шишковатый посох со знаком силы

Народы Ленинградской области 2 | Коротко и ясно о самом интересном

Голый, отливающий медью череп, шишковатый, как старый котел, маленькие раскосые, .. В году, когда он еще не был знаком с Есениным, он написал в фольклорном стиле с ограждающей непобедимой силой божественного света» [Сны Николая Клюева. С]. . Посох врачуя, шепнул кошелю. Если силы покинут ее, каким будет падение, где она окажется? .. перед его носом, отмечая мозоли, царапины и шишковатые выпуклости на нем, Они сочли это романтичным, пожалуй, даже чем-то вроде знака их любви. Это Зеленый Посох го ур. Это Этот предмет добывается с Хранитель Листопад.. Всегда актуальная информация.

Куски рухнувшей штукатурки усыпали пол. Бронзовые сосуды, покорёженные и помятые, валялись под слоем мусора. Дубинки, губительные для демонов и прочей злой нечисти, были выбиты из их рук, и сами руки были отбиты. Старик провёл гостя в угол, кое-как освобождённый от мусора, придвинул к жаровне бронзовый табурет. Если бы знал, когда вы пожалуете, приготовил бы всё заранее. Гость скинул мокрую обувь и плащ, сел на предложенный табурет и с видимым удовольствием протянул над жаровней руки.

Ладони у него были крупные, сильные. Мелкая дробь дождя перекатывалась по крыше. Сорванные ветром листья бились в бумагу, которой были заклеены окна. Вдруг за стеной раздался глухой, но отчётливый стук. Гость метнул через зал быстрый взгляд в сторону закрытого циновкой проёма, ведущего в соседнее помещение, и перевёл глаза на старика.

Но на лице того не отразилось ни тени беспокойства. Привычным движением старик водил по доске скалкой, растирая спрессованный чай. Одного не предвидел, что именно вас доведётся встретить и на озеро проводить. Облик гостя в самом деле был примечателен. Прямой, высокий, с широко расправленными плечами и сильной шеей, гость обладал не только статной фигурой, но и выразительным, крепко вылепленным лицом. Особенно запоминались высокий прямой лоб, острые скулы и сильно выдвинутый подбородок.

Резкость черт, словно высеченных из тёмного камня, смягчали большие глаза под густыми бровями. А выражение глубокой сосредоточенности, отваги и благородства придавало лишённому красоты лицу суровую привлекательность. Гость сомкнул у подбородка сжатые кулаки и дважды низко поклонился. Устав и отчаявшись, я призывал смерть словно благо.

Но появились вы, достопочтенный отец, и не только накормили и напоили изголодавшегося мальчишку. Вы бросили в иссушённую душу семена уверенности и надежды. Вы предсказали мне битвы, высокие должности, преданную жену и сыновей, по числу стрел в колчане. Я поверил и остался жить. Многое из того, что вы говорили, сбылось. Вы проделали лишь половину подъёма, и вершина ещё не видна. Ваш лоб с лунообразной впадиной посередине выпукл и прям, как стена, уши — крепкие, длинные.

Это — признаки долгих лет жизни. Если нет благородства и чести, зрачок человека тускл. Слушая говорящего, надо всматриваться в его зрачки. Складки у глаз поднимаются кверху в знак непрерывных удач. Если подбородок остёр или придавлен — не добиться почётного положения.

Ваш подбородок, словно гора, скулы — как две скалы, западная и восточная. Восхождение будет трудным, но крутая тропа приведёт вас на самый высокий пик. Доска и скалка были отложены в сторону. Старик стоял выпрямившись, с руками прижатыми к груди, словно этим жестом пытался сдержать слишком сильное биение сердца.

Последние краски схлынули с морщинистого лица. Побелевшие щёки не отличались цветом от белой, как аистово крыло, бороды. Состояние старика передалось и. Умерли братья и сёстры, в живых остался лишь старший брат. Нам не на что было купить гробы, чтобы похоронить близких.

И никто в Поднебесной не поднимется выше Господина Вселенной. Сыном Неба и Господином Вселенной называли императора. Гость вздрогнул, хотел что-то сказать. Но в это время снова раздался глухой удар, ещё и ещё. Гость рывком сорвался с табурета, бросился мимо духов-хранителей к противоположной стене, где находился проход в соседнее помещение, откинул циновку.

Зал, куда он ворвался, судя по остаткам карнизов и росписей, когда-то великолепный, в нынешнем своём запустении выглядел хуже первого. Но не убожество некогда пышного зала, а открывшееся неожиданно зрелище заставило гостя замереть на пороге.

На длинных верёвках, перекинутых через потолочные балки, раскачивались и крутились девять мешков, туго набитых песком. Посредине бегал, подпрыгивал и крутился обнажённый по пояс, загорелый и мускулистый юноша лет семнадцати. Его крепкий кулак бил сплеча то в один, то в другой мешок, придавая им новую силу вращения. Мешки налетали спереди, сзади, сбоку. Ловкость, с которой юноша увёртывался от запущенных им же самим снарядов, казалась позаимствованной у горного барса.

Вдруг юноша увидел стоявшего на пороге гостя. На мгновение он замешкался, и один из мешков, словно обрадованный возможностью отомстить за все предыдущие неудачи, с тупой яростью толкнул его в спину. Юноша упал, перекатился к стене, быстро вскочил и с поклоном пробормотал извинение.

На маленьком столике возле жаровни уже дымились плошки с рассыпчатым рисом. В чашках под крышками настаивался заваренный на травах душистый чай. Верно, удальцы из вольного люда укрывались в обители от непогоды и подвесили к балкам мешки, чтобы упражняться в силе и ловкости. Малый увидел и также решил испытать свою силу. И хотя разговор о лице столь незначительном недостоин вашего внимания, я отвечу на ваш вопрос.

Долгое время я надеялся передать Ванлу все тайны предсказания по лицу, но у него оказалось неразвитым чувство цвета. Чтобы проверить его возможности, я не раз предлагал ему посмотреть подольше на солнце, а потом отделить в темной комнате красные бобы от чёрных.

Он каждый раз ошибался, не меньше, чем три раза из десяти. Ванлу честен, вежлив и справедлив. Он умеет хранить тайны, к тому же вынослив и ловок. Может успешно перевязать рану, излечить головную боль.

Должно быть, вы, достопочтенный отец, воспитали своего ученика по заветам, оставленным предками. Гость теперь был одет в просторный халат из грубой холстины, отчего казался дородней и толще. Куртка лежала в коробе, который нёс на бамбуковом коромысле ученик предсказателя. Капли скатывались с широкополых травяных шляп и повисали на кончиках травинок, торчавших, как иглы ежа.

Размокшая земля с каждым шагом становилась всё более вязкой и болотистой. Из-под ног то и дело выпархивали вспугнутые утки. Тростниковые заросли предвещали близость воды. Перед бамбуковой рощей, куда привела едва различимая среди кочек тропинка, путников остановил дозор. Пять человек, одетых пестрей, чем актёры на подмостках, преградили дорогу. Что за странную смесь составляло их одеяние. Шёлковые халаты и расшитые кофты явно знали лучшую участь, теперь же покрытые дырьями, из которых торчали клочки грязной ваты, вынуждены были мириться с соседством крестьянских стёганых шапок и грубых сапог на верёвочной толстой подошве.

Ладонь детина держал на рукояти торчавшей вперёд кривой сабли в дорогих ножнах. Эй, Сморчок, доставь всех троих к берегу. Тот, кого назвали Сморчком, взмахом руки пригласил путников следовать за.

Вчетвером они двинулись по краю рощи, в обход болотистой топи. Вскоре в просветах между стволами открылось озеро, вернее, несметное множество лодок и кораблей. Вода была не видна. Куда ни обращался взор, всюду высились мачты.

Казалось, что рощу бамбука сменил новый лес. По палубам, как по мосту, можно было добраться до противоположного берега, не замочив ног. Вместо бурливых волн вздымались бочонки кают, сплетённых из гибкой кленовой лозы и обтянутых грубой холстиной. С ярко раскрашенных, местами облезлых, бортов не мигая смотрели огромные, выведенные кистью.

Пусть знает Повелитель воды — Дракон, что судно идёт не вслепую и способно увидеть все мели и перекаты и всякие другие ловушки, расставленные на пути. С лодок и кораблей замахали ответно. Направление уважаемому отцу известно. Сходни, переброшенные с борта на борт, и широкие палубы привели троих путников к кораблю, стоявшему на якоре посередине озера.

Это был крупный цейлонский парусник огненно-красного цвета. Высоко задранный нос и нарисованные глаза придавали ему сходство с морским чудовищем. Длинная надпись, помещенная на корме, провозглашала славу Дракону: Без покровительства Повелителя воды тем, кто плавает, не обойтись.

На корабле гостя ждали — флажки разнесли весть о его прибытии, едва он появился на берегу. Два обвешанных оружием человека, одетые так же причудливо, как их товарищи на берегу, предложили ему не мешкая отправляться в каюту. Предсказатель с учеником остались под навесом на палубе. Каюту, куда пришёл гость, нетрудно было принять за лавку, торгующую дорогим товаром.

Вещи сошлись здесь случайно и скорее свидетельствовали о богатстве хозяина, чем об его вкусе. Рядом с медными светильниками, закрученными, словно бараньи рога, высилась золотая жаровня в виде девятиглавой священной горы.

Book: Знак «фэн» на бамбуке

Повсюду стояли резные ларцы, эмалевые чаши, высились вазы из бронзы. Лаковых и шёлковых ширм с избытком хватило бы перегородить большой зал императорского дворца. На возвышении в кресле с высокой спинкой, уперев кулаки в колени, недвижный, как изваяние, восседал сам предводитель вольного люда, прозванный в народе Ли Головорез. Это был человек лет тридцати пяти, с сумрачным узким лицом, слегка изъеденным оспой, чёрными без блеска глазами и орлиным носом.

Одно имя Головореза обращало в бегство купеческие корабли. Плечи пиратов обхватывали шёлковые халаты с опушками из чёрного соболя или белого горностая. Высокие головные уборы пришлись бы под стать важным дворцовым сановникам. Голову Ли Головореза венчала лохматая медвежья шапка на широком золотом обруче. Поистине жалкое зрелище представлял собой гость в промокшем холщовом халате и травяной шляпе. Недаром не предложили ему почетного гостевого места, а оставили стоять возле дверей.

Но и гость не утрудил себя особо почтительным приветствием. Не отвесил земных поклонов, тем более не опустился на колени, чтобы коснуться лбом пола. Он лишь приставил кулаки к подбородку и склонил низко голову, отчего его жалкая шляпа совсем закрыла лицо. Он лечил моих удальцов от болезней и по собственному почину предсказывал им самую горестную судьбу. Почтенный старик хорошо знает здешние места и вызвался встретить вас, чтобы доставить к нам на корабль. Хотя долг и обязывал меня выехать к вам навстречу, но дождь заставил остаться под крышей.

Прошу простить мою неучтивость. Простите, что сделаю это в вашем присутствии. Гость сбросил холщовый халат, взмахом руки сорвал с головы шляпу. Под верхней одеждой оказалась чёрная с красным, отливом кофта и пламенно-жёлтый длинный набедренник, обхватывавший бёдра и ноги, свисавший до самых ступней.

Отдельным полотнищем спускался спереди ярко-розовый шёлковый фартук. Но особое великолепие придавало наряду шитьё. Под воротом кофты, вышитый в пять разноцветных нитей, нёсся среди облаков Повелитель дождя — Дракон. Он грозно и весело скалил клыкастую пасть и играл с изрыгающим пламя шаром-жемчужиной — как гроза с шаровой молнией. Вдоль фартука кружились волнистые линии, завитки и спирали — знаки раскатов грома и блеска молний.

Сам государь-император мог бы явиться в подобном наряде на храмовый праздник. Разница заключалась лишь в том, что лапы императорского дракона оснащены пятью когтями, здесь же летел дракон рангом пониже — с лапами по четыре когтя. И вместо высокой императорской шапки, обвешанной нитями бус, голову гостя обвивал кусок красной ткани, завязанной на висках узлами.

Сказанного оказалось достаточным, чтобы прекратился смех. Имя Чжу Юаньчжана гремело по всем уездам, чуть ли не с тех самых пор, как оборванным, изголодавшимся деревенским парнем он вступил в отряды повстанцев, сделавших своим отличительным знаком красные головные платки. Крепкая хватка оказалась у новобранца. За самый короткий срок он изучил восемнадцать приёмов владения оружием. Одинаково хорошо держал в руках боевую секиру, молот, лук, меч, боевые цепи, пику, палицу, боевой хлыст. Умел сражаться одновременно двумя мечами, без промаха метал стальной дротик.

Через два месяца его назначили начальником десятки, через два года он дослужился до звания командира отряда. Об отважных набегах Чжу Юаньчжана слагались легенды. Его душевные качества — благородство и справедливость — снискали ему любовь простых воинов, а полководческая смекалка выдвинула из числа других военачальников, храбрых в бою, но плохо разбиравшихся в боевой обстановке. Слуги поспешно вынесли из-за ширмы резное тяжёлое кресло и поставили, обратив на юг, как полагалось для почётного гостя.

Чжу Юаньчжан сел, подобрался. Он знал, что беседа предстоит трудная. Никому он не смог доверить переговоров, от которых зависел прорыв кольца. Он не стал таить истины и хитрить, хотя пираты ждали коварных ходов, чтоб уличить его и начать торговаться. Он обманул их ожидания, заговорил открыто и просто, как на военном совете.

Город хотя и порт на Янцзы, но сам по себе невелик. Запасы муки и риса в хранилищах иссякают. Тем временем к Хэчжоу стягиваются императорские войска, и уже не раз делались попытки атаковать город.

Штурмы мы отобьём, но длительной осады без продовольствия нам не выдержать. На другом берегу Янцзы расположены склады и хранилища риса. Постройки видны из Хэчжоу. Но как переправиться через реку без кораблей? Дни и ночи я советовался с полководцами, и мы не нашли иного выхода, как заручиться поддержкой на озере Чао. Это правда, что восстание подняли бедняки, согнанные на строительство дамбы.

Оружием им служили мотыги и палки. Халаты и куртки из серой холстины заменяли доспехи. Головы, вместо шлемов, покрывали повязки, алые, словно кровь, вывязанные по-крестьянски узлами возле висков.

Красные повязки сделались знаком борьбы и свободы. Люди в красных повязках срывали запоры с хранилищ и раздавали голодающим рис, выпускали из тюрем невинных. Народ поверил в великое. Крестьяне, ремесленники и даже владельцы земель присоединяются ныне к повстанцам. Здесь, на озере Чао, около тысячи кораблей.

Чжу Юаньчжан решил раззадорить невозмутимых пиратов и это ему удалось. Кожаные чешуйчатые доспехи, покрытые синим лаком, блеснули на груди. Но и вы не должны забывать о бедствиях Поднебесной. Сто лет бесчинствуют в нашей стране преступники, захватившие кормило правления. Чужеземцы распоряжаются нашей жизнью и смертью, раздают земли, дворы, пахотные угодья, и жители Поднебесной ничем не отличаются от рабов.

Я шёл по стране и видел разграбленные города, сожжённые деревни, разрушенные монастыри. Я видел, как старики в белых холщовых рубахах, с непокрытыми головами на коленях молили владыку дождя Дракона послать с небес влагу раскалённой земле. Но ни единого облачка не притянули молитвы, и жителям деревень предстояла голодная смерть, потому что чиновники считают ненужным проводить каналы через поля бедняков.

Император-мэнгу погряз в пороках и знать ничего не хочет, кроме пиров и травли зверей. Начальники ведомств захватили власть. Самочинно устанавливают они налоги. Строят заграждения на дорогах и взыскивают подать с любого товара: Перевозишь на лодке рис — плати, лодка плывёт порожней — снова плати. Разве не подати и поборы довели до отчаяния лодочников? Голос Чжу Юаньчжана нарастал и усиливался, потом вдруг утих, словно разлившаяся река вернулась в обычное русло.

Пираты обменялись быстрыми короткими возгласами на придуманном языке, понятном лишь посвящённым. Город богатый, у купцов вдоволь золота, драгоценных изделий, шёлка. Найдётся чем поживиться моим молодцам. Грабить и убивать мирных жителей в нашем войске запрещено. Тот, кто нарушит запрет, согласно нашим законам, будет немедленно обезглавлен. Он вырвал из ножен кинжал и бросился на Чжу Юаньчжана.

Он прыгнул навстречу, как разъярённый барс. Ногой выбил клинок, одновременно выбросил вперёд правую руку, вложив в удар всю свою силу. Синяя Смерть отлетел к стене. Он успел обменяться быстрым взглядом со своим советником. Далее наши пути разойдутся. Вы наметили двигаться к северу, мы поплывём на восток. Всю пятую луну лили дожди. Вода поднялась выше обычного. Корабли без труда покинули озеро и вошли в Янцзы. Не нужно было впрягаться в лямку и тащить суда с берега.

Все шли своим ходом, под парусами. В радужном свечении развешанных всюду флажков впереди выступал трёхмачтовый красавец парусник с высоко задранным носом и славословием Повелителю вод на корме.

Следом, как конница за боевым слоном, шли одномачтовые корабли. У многих облезла краска с бортов, потёрлась обшивка, но раскрытые веером тростниковые паруса смело ловили ветер. С мечами в обеих руках Чжу Юаньчжан прыгнул на берег и бросился к укреплениям, увлекая за собой остальных. Загрохотали барабаны, взметнулись знамёна. Тигры, вепри и барсы, вышитые на полотнищах, понеслись вместе с воинами.

Началась одна из неукротимых атак полков Чжу Юаньчжана. Казалось, несётся лавина огня — это алели, как пламя, повязки на головах. Мечи и копья резали воздух, как молнии. Укрепления на берегу сдались без боя. Гарнизон побросал оружие и бросился наутёк. В один миг воины сбили засовы с хранилищ и складов и вытащили наружу мешки с рисом, зерном и сушёным мясом. Но едва взвалили добычу на плечи и повернулись к реке, чтобы вернуться в Хэчжоу, как единодушный вопль вырвался из тысячи глоток!

Было отчего прийти в смятение. Там, где только что стояли бесчисленные лодки и корабли, широко и свободно катила воды освобождённая от груза река. Последний парусник уходил на восток, отрезая путь к бегству. У берега безобразными змеями копошились обрубки причальных канатов.

Путь в Хэчжоу отрезан! Воины побросали мешки и бросились к берегу. Некоторые готовы были пуститься вплавь, хотя на середине Янцзы их скорее всего ждала гибель. Воины отпрянули от воды, обернулись. Командующий стоял на груде мешков, как на вершине скалы. Горделивая выправка и весь величавый облик выражали спокойствие и уверенность. Что может остановить нас теперь? У кого недостанет смелости, пусть переждёт на берегу, храбрые двинутся на приступ. Тайпин сдался, не выдержав натиска.

Жители забились в дома, ожидая, что начнутся расправа и грабежи. Но вместо этого по улицам прошли воины с барабанами, громко оповещая: На воротах, возле кумирен и храмов и в других людных местах воины расклеивали отпечатанные листы. Однако не все соглашались с подобным приказом. Тан Хэ входил в ближайшее окружение Чжу Юаньчжана, однако спорил с командующим чаще. Едва вечерняя стража ударила в колотушки, как в шатёр Чжу Юаньчжана, отбивая поклоны, вошли чиновники в чёрных высоких шапках и чёрных халатах, перепоясанных разноцветными поясами.

Впереди выступал правитель города. Тяжёлая серебряная печать, подвешенная к его поясу, казалось, пригибала его к земле и заставляла кланяться особенно низко. Недаром среди чиновников ходила шутка: Правитель хлопнул в ладони. Несколько слуг втащили на коромыслах огромные коробы и тюки.

Всё это собрали преданные вам жители Тайпина. Даже бедняки принесли по связке монет. Люди с достатком тем более не поскупились. Вскоре в шатёр несмело вошёл Ванлу. Фрагмент свитка на шёлке. Плоскую яшмовую тушечницу с круглой выемкой посередине Цибао пристроил на подвёрнутом колене, брусок чёрной туши зажал в правой руке. Он водил бруском по выемке и растирал тушь с таким усердием, какое редко удавалось подметить обитателям дома в своём любимце.

Что там тушь или мягкая известь для белой краски? Цибао с радостью взялся бы растереть булыжник в мелкую пыль, лишь бы угодить господину Ни Цзаню. Ни Цзань сидел на ковре, низко склонив бритую, как у монаха, голову в лёгкой домашней шапке. Клин шелковистой бородки упирался в ворот халата. Глаза под изломом тонких бровей неотрывно смотрели. На столе с короткими ножками неярко белел лист плотной шероховатой бумаги. В шероховатой поверхности затаилась будущая картина.

Голос у художника был ясный, но словно надтреснутый, как драгоценный старинный фарфор в мелких разломах. Цибао поспешно поставил тушечницу на стол. Поднял сосудик из яшмы в виде чешуйчатой рыбки и выпустил в углубление с мелко растёртой тушью несколько капель воды.

Из множества кистей, частоколом торчавших в высокой лаковой вазе, Ни Цзань выбрал кисть из щетины соболя, губами подправил собранные в конус упругие волоски, обмакнул в тушечницу и сразу, теперь уже не раздумывая, опустил кисть на бумагу.

Начался великий пробег, и след, который кисть оставляла, складывался в горы и небо, землю и воду, вёл по дорогам печали и радости, знания и предчувствий. Это был путь человека, понявшего свою неразрывную связь с природой, всем миром, родиной. Кисть двигалась от верхнего края листа к нижнему. При письме слова на страницах также располагались сверху вниз, образуя столбцы. Сверху вниз выводили каждый в отдельности иероглиф. А разве слово и изображение не служат единой цели?

Черенок из слоновой кости парил над бумагой отвесно, взлетал и кружился, словно танцор в безостановочном танце. Волоски скользили по бумаге, опрокидывались набок, изворачивались дугой — черенок оставался выпрямленным. То быстрей, то медленней совершались пробежки. Тёмным пятном в лёгких разводах или резкой подвижной линией замирал оставленный след. Вот волоски легли набок и закачались, как парусник на волнах. Но вывела кисть не волны, а горы. К далёкому небу потянулись вершины.

В мягких пологих склонах ощущалась скрытая мощь. Вот кисть понеслась быстрым стрижом или ласточкой. Едва касался бумаги тонкий, в три волоска, конец. Вниз, влево, вправо, коротким отрезком снова влево и. Затрепетали под ветром обнажённые хрупкие ветви, взгромоздились один на другой мшистые камни. На нижнем поле листа появился затерянный островок с проросшими среди камней деревцами.

И тут же произошло чудо. Всё пространство белой бумаги, не тронутое ни разу кистью, разлилось вдруг тихим, без ряби озером. Гладь чистой незамутнённой воды протянулась до самых гор. Как заворожённый следил Цибао за тонкими сильными пальцами, приводившими в движение кисть. Ему начинало казаться, что это он сам превращается в дерево, в горы, в напоенный свежестью воздух.

Только тогда зритель почувствует благородную силу глубоких корней.

Краткая предыстория (Олег Цымбаленко) / Проза.ру

Ни Цзань привык работать молча. Он вёл жизнь отшельника и приехал в Цзицин, [7] уступив настоятельной просьбе давнего своего знакомого, инспектора фарфоровых мастерских господина Ян Ци. Он хотел пробыть в доме Ян Ци не больше трёх дней, но задержался из-за его сына. В двенадцатилетнем отроке, лишь недавно расставшемся с детской причёской, угадывался будущий художник. Мальчик умел слушать и хотел научиться видеть.

Стоило на день или два прервать свои странствия, тем более что из одного города Ни Цзань отправлялся в. Его ждал начальник уезда.

Он обещал побыть у него долго, до второй луны будущего года. Городской сутолоке Ни Цзань предпочитал сельскую тишину. В одиночестве он бродил по берегам рек и озёр, поднимался на холмы. Однажды он увидел затерянный среди волн островок. Вид тонких деревьев, проросших среди камней, тронул душу глубокой печалью, как песня-жалоба родной стороны.

Он много раз возвращался к этому образу. Ветви деревьев в его картинах могли одеться листвой и выпустить звёзды жёлтых соцветий, могли оголиться и дрожать от осенних ветров. Но неизменно пустынным оставался маленький остров.

Одинокими высились оторванные от берега деревца. Сам не знаю, как сорвалось с языка. В пустотности белого ты увидел ширь озера, незаполненный верхний край домыслил как небо. В своём воображении ты рисовал вместе со мной, и картину я подарю. Ваша слава облетела все южные земли. За ваши картины расплачиваются золотом и серебром. Неужели я посмею принять подобный подарок?

Ты сам позаботишься о том, чтобы проклеили лист плотной бумагой и сделали кайму из шёлка. Ткань мы выберем. Тогда картина приобретёт законченный вид. Ты будешь смотреть на горы и воды, и созерцание научит тебя человеколюбию, справедливости и светлой радости существования. Не нашлось таких слов, чтобы выразить благодарность. Цибао поднял к лицу сложенные свечкой ладони и четырежды поклонился. Тайной мечтою Ареса было не только удержаться среди небожителей, но и войти в синклит Двенадцати главных богов, к которому, между прочим, принадлежал и Гефест.

Синклит, однако, думать не хотел о том, чтобы кооптировать в свои ряды такого номинанта. Это означало подставить под удар моральную репутацию Олимпа. Тогда богиня раздоров Эрида, ради которой Арес бросил Киприду, предложила своему спутнику сменить риторику, ничего не меняя по существу: Эрида убедила Ареса в том, что говорить одно, а делать другое гораздо интересней, чем говорить и делать одно и то.

На этой вилке и строится все искусство дипломатии. А хочешь быть честным, иди в подпаски и гоняй овец. Между тем время, не играющее роли для богов, но значимое для их собак, шло своим чередом, и, когда однажды, сражаясь с пятнистым догом, Амур извозился в городской грязи до такой степени, что его страшно было впускать в дом, Гефест принял прямое и бесповоротное решение: Более того, устроить дурачине-драчуну хорошую головомойку, то есть и помыть и примерно наказать за поведение, недостойное воспитанной собаки.

Заранее предвосхищая реакцию Гестии, он все-таки предложил для начала на должность банщицы именно. Тогда Гефест обеими шершавыми ладонями, как тисками с насечкой, сжал щеки пса и произнес, глядя в преданные, как ему показалось, собачьи глаза: Она у нас кинолог. Пусть она тебя и купает. Нельзя сказать, что такое предложение понравилось Гестии. Она допускала остаточную, заочную связь Гефеста с Кипридой, но — заочную! Их непосредственные контакты, тем более на почве Амура, вовсе не входили в ее планы.

Вместе с тем положение, действительно, создалось безвыходное: Кроме того, Гестия уповала на то, что волей богов лично она была избавлена от кипридовых чар. Все пленены, а она —. В присутствии красавицы она сохраняла олимпийское спокойствие, когда все его утрачивали; не лишалась разума, когда все его теряли; продолжала оказывать знаки внимания Гефесту, когда как раз никто уже не обращал на него никакого внимания.

Обдумав свое положение в Большой семье, Гестия дала согласие на разовый визит Киприды. А для той знакомство с каждой новой собакой выливалось в праздник узнавания, новую радость. Телефонный разговор владельца овчарки с опытным кинологом был исключительно конкретным: Нам надо Амура искупать, а он не дается, собака… Да. Ни в речке, ни в ручье, ни в ванне. Ни под этим… как его?. Я уже все перепробовал. Ты что — соображаешь?

В баню его тащить… Кто его туда пустит? Да он всю баню перевернет вверх ногами, а банщиков загонит в парилку на верхнюю полку и лаем оглушит.

Там же все резонирует: Кто у нас кинолог?. Как у тебя со временем? Богиня вывела из ангара под уздцы великолепного Зефира, с легкой быстрокрылостью обгонявшего орла в горах и альбатроса над океаном; гепарда в пустыне и пущенную из лука стрелу.

Всем хорош был Западный ветер, кроме того, что летал или, как говорили, дул в единственном направлении: Никакими силами вы не заставили бы его дуть по-иному, например, с Севера на Юг. Он сразу начинал тормозить; крутиться, завихряясь, на одном месте; путать постромки и ни в какую не соглашался менять курс.

Но двигаться с пересадками, менять теплого, ласкового Зефира на холодного бородача-северянина Борея Киприде совсем не улыбалось. К счастью, ей повезло: Задолго до первых мореплавателей, совершивших кругосветные путешествия, Киприда опытным путем установила, что если направлять Зефира постоянно с Запада на Восток, твердо сохраняя курс, то в конце концов можно снова очутиться на Западе.

Значит, совсем необязательно принуждать Зефира разворачиваться туда лицом. Достаточно отпустить поводья, дать вольному ветру облететь Землю вокруг, как он сам, вылетев с обратной стороны, окажется повернут лицом на Запад. Впрочем, докладывать об этом открытии в Афинской навигационной академии богиня не решалась.

По мнению академиков, Земля являла собой круг, ограниченный владениями гипербореев на Севере, массагетов на Востоке, эфиопов на Юге, иберов на Западе. А этот круг в свою очередь окаймлялся Океаном, заключенным во внешнюю окружность, которая не позволяла ему растекаться неведомо куда, но заставляла течь по кругу, подобно реке, как будто весь Океан представлял собой одно океаническое течение. Что именно находится за Океаном, на том берегу, не обсуждалось, как неподвластное разуму и потому толкающее лишь к мифотворчеству или пустой говорильне.

Поведай Киприда о своем открытии, и ее как минимум подняли бы на смех, а могли бы за нелепые утверждения вообще изгнать с Олимпа, учитывая, что среди прочих в Академии заседали и такие непременные члены, как Арес. Так что у богини были причины утаить от научной общественности открывшуюся ей истину. Киприда не перечила убеждению навигаторов, публично выражала свою солидарность с позицией корифеев отечественной школы, но в собственной авиационной практике, не афишируя, применяла накопленный ею опыт полетов.

А опыт этот свидетельствовал о том, что Земля, как ни крути, вовсе не круг, но шар. Не доверяйте тому, кто задним числом объявит, что свое открытие богиня предвидела заранее; что сначала она пришла к нему ценой сложных умозаключений, споров со многими оппонентами, чтобы потом, вооруженная теорией и располагая возможностями Западного ветра, блистательно подтвердить логические построения опытным путем.

Такое в науке случается редко. Обычно все происходит ровно наоборот. Действительно новое обнаруживается чисто случайно, поскольку на первый взгляд противоречит имеющимся знаниям и не выводимо из. То же самое касалось и истории воззрений на форму Земли. Так же как почтенные навигаторы, Киприда свято верила в ту картину мира, которая сложилась у богов и героев накануне греко-персидских войн: Земля — круг, со всех сторон окаймленный Океаном. Стремиться переступить его бессмысленно и просто смешно.

Ведь там, за Океаном, нет и не может быть ничего. Не то что ничего хорошего, а вообще. Так вместе со всеми считала и Киприда. Однако возникло непредвиденное обстоятельство, связанное с упрямством Зефира.

Как ни странно это звучит, но своим открытием богиня оказалась обязанной строптивости Западного ветра. Однажды, когда ей понадобилось попасть с Востока из Афин на Запад в Олимпиюона стала в очередной раз ласково упрашивать Зефира не упрямиться, а подуть в попутном ей направлении.

То ли нежность ее голоса, то ли чары женских жалоб умилостивили строптивца: Зефир развернулся правда, без всякого энтузиазма и вяло как будто в виде одолжения подул на Запад. Но как только убаюканная волнообразным покачиванием полета богиня сладко уснула, Быстрокрылый, оглянувшись на нее, сделал широкую дугу, повернул на сто восемьдесят градусов и, набирая скорость, привычно устремился к Востоку. Очнувшись ото сна, Киприда — взамен стадиона в Олимпии — снова увидела под собой афинский Акрополь, театр Диониса и Длинные стены, ограждавшие дорогу в Пирей, но предпринять ничего уже не могла.

Рысистая сила ветра несла ее все дальше и дальше на Восток. Внизу расплескалась пестрая рябь Средиземноморья. Острова Хиос и Лесбос остались по левую руку богини, Парос и Иос — по правую.

Мелькнула Финикия, когда Зефир, снизившись, прокурчавил с жестким шорохом густые гривы финиковых рощ. Пропала из глаз Мидия, сверкнув извилистой лентой Аракса. Затаилась позади враждебная Персида. А вслед за Индией — чадолюбивой данницей воинственных и томных магараджей — простерся великий Океан, окаймляющий Землю. Зефир достиг ее края — края света, но продолжал упрямо дуть и дуть на Восток. И полетели навстречу богине тревожно раскричавшиеся птицы ночи, словно вопрошавшие: Там же ничего больше нет!

Непрерывно перекатывал Океан шумящие гребни волн, подобные тем, из которых некогда вышла на берег Киприда, прозванная Пеннорожденной. А потом она снова увидела сушу: И опять Океан надолго повис под крылами Западного ветра, пока новый берег не погасил наката разбежавшейся волны — пока не явились богине грядущие западные владения римлян, а там и Сицилия, и сама Италия, и вот — заветная Олимпия, до которой было рукой подать от Афин, но подавать руку следовало на Запад, а Зефир подавал ее только на Восток.

Так упрямство ветра стало причиной самого невероятного, самого Великого географического открытия: Киприда поняла, что Земля не круг, но шар. Для того чтобы искупать Амура, кинологу не требовалось облетать всю Землю. Краткий полет к Востоку не сулил никаких неприятностей богине. Но едва она поднялась в воздух, как ей позвонил Арес.

Долго и нудно он томил ее своими жалобами на то, что уже который день нигде нет никакой приличной заварухи, а значит, нет и никакой работы для него как модератора боевых действий. Кузнецы обленились и не перековывают орала на мечи. Пахари манкируют камуфляжной экипировкой, не перевооружаются, прикрываясь дороговизной рынка новейших вооружений; не строятся в шеренги; не бросаются друг на друга с ласкающими мужской слух воплями брани.

Люди погрязли в мелких бытовых проблемах, а решать задачи всемирно-исторического масштаба некому. Олимп регулярно сокращает военные расходы. На что это похоже? Сколько ни попросишь, всегда дают меньше. Чтобы получить минимум, надо просить максимум. Чтобы получить максимум, надо стращать богов гражданскими беспорядками.

Book: Знак «фэн» на бамбуке

А где титаны вероломной стратегической мысли? Куда девались отцы коварных тактических планов? На каких новых нивах подвизаются мастера военной хитрости? Герои повымирали, а последние интеллектуалы ушли в поэзию. Разрыв Есенина и Клюева был для последнего болезненным. Разрыву сопутствовал ряд мотивов мировоззренческого, эстетического характера. Ахматова отметила следующую особенность его поэтики: Встречи с Анной Ахматовой.

Париж - Москва, Есенин давно вырвался из-под влияния Клюева, он перестал быть мальчиком, рязанской касаткой. Он ушел от Клюева, как ушел Рембо от Верлена. И как Рембо, он сделал это осознанно, и не следует искать в его решении воли случая или людской вины.

Есенин обрел самостоятельность, из его поэзии стала уходить премудрость, концептуальность — они утонули в есенинском половодье чувств, и при явной философичности его постклюевской поэзии он прежде всего лирик и именно этим велик.

Есенин обладал религиозной интуицией, но не был человеком церковным, его, в отличие от Клюева, не коснулась и жизнь сектантских общин и прочих религиозных объединений. Вот и Рембо писал о себе: Одно лето в аду. Любовная тема не приоритетна в творчестве Есенина, главные мотивы его поэзии связаны с восприятием природы. Есть некоторое сходство и в мотивах вульгарных.

Стремление символиста Рембо соединить высокое и низменное сродни имажинистским критериям. В то же время за выходками того и другого усматривается инфантильность, детская ранимость. В эксцессах Есенина и Рембо порой проявлялась и откровенная грубость.

Отсылаю почитателей Рембо к киноверсии А. Синьорелли от 10 августа года: Я один раз прилету него на кровати и задремал, чувствую, что-то мокрое у меня на животе. Есенин прошел через жизнь Клюева, как Рембо через жизнь Верлена. Даже после своей гибели Есенин оставался для Клюева наитием, идеей-фикс, героем его снов и произведений. Их отношения обернулись для Клюева романом с бесконечным post-scriptum. Клюевский плач обогатил поэзию модерна. Фольклорная поэтика дополнена оригинальным образным решением.

На образную структуру текста повлияла личность Клюева, возможно, поэтому плачевая тональность сочетается с укором: Как мы видим, из прежних титулов остался один — сын, да и тот утратил сакральный смысл. Мифологизация гибели Есенина выполнена в фольклорных традициях: Образ удавницы, петли, перекладины не редкий и в лирике Клюева, и в его письмах, и в его снах.

Следуя романтической традиции, Клюев ввел в поэму мотив искушения: Жуковского, так поступала зеленоглазая рыбка с лермонтовским Мцыри. Тут слетала я с ясна месяца, Принимала душу убойную Что ль под правое тепло крылышко, Обернулась душа в хризонрас-камень, А несу я потеряшку на родину Под окошечко материнское.

Клюев писал о духовной инфантильности юного Есенина, о его ученичестве у Клюева: Гнездо касатки, ласточки ассоциировалось в фольклорной традиции с благодатью, очагом; свитое гнездо ласточки означало скорое замужество. И осудил, и поплакал. Осудил, но и покаялся: Смотрю, чернота уж всего облепила Тут-то вам и не отходить.

А уж если весь черный, так мудрому отойти. Не то на меня самого чернота его перекинуться может! Клюев не может помочь грешнику: Лукницкий вспоминал о своем разговоре с Клюевым: Мемуарист сообщил, что таким было и мнение Ахматовой.

Вину Клюев возложил и на партийную идеологию: Сам, находясь в ссылке, Клюев терпел и страдал, и физические страдания оказались кошмарным испытанием и наказанием, дух же его питался верой. Смерть Есенина, муки его души — лейтмотив снов Клюева.

В январском сне года представлен сюжет о гибели Есенина в лесу от лап медведицы: Бежит оленьим бегом нагой человек, на меня поворот держит. Цепью булатной, неразмыкаемой человек этот насквозь прошит, концы взад, наотмашь, а за один из концов лютый и всезлобный бес, как за вожжу, держится, правит человеком, куда хочет. У той и другой ноги человека кустом лезвия растут, режут смертно.

И помчался оленьим бегом человек Есенин. Погонялка у беса — змей-чавкун, шьет тело быстрее иглы швальной. На ходу, на утеке безвозвратном два имени городовых выкликнул Есенин: Образ меда — символ противоядия, которое Есенин желает получить от Клюева, как мы знаем из его поэтической мифологии, — потомка медведя. Нагота мученика подчеркивает его беззащитность, разрушение экзистенциальных барьеров, всяких охранительных пределов.

В начале х — опять сон об удалении Есенина от Клюева: Я весь содрогнулся, и зарыдал, и протянул к нему руки, а он из последних человеческих усилий вопил: