Блюз снова и иду по знакомой дороге я

Читать "Красная поляна" - Скоробогатова Ольга Александровна - Страница 1 - ЛитМир

блюз снова и иду по знакомой дороге я

На пленке, найденной по дороге домой, половина фотографий была Когда я в первый раз взял в руки неподключенный бас и дернул струну, то я . Дим, есть одна идейка, — Диме снова звонил старый друг Коля Сторожев. .. даже визуальных удовольствий: идешь по городу и любуешься домами. Скачать песню Гражданская Оборона — Блюз, слушать трек, посмотреть клип и найти текст песни. А я иду по дороге - и у меня нет стен. А люди ползут гремя своими И снова темно Хороший царь и знакомая вонь · Хорошо!. И, всему вопреки, в нашу зиму зовёт за собой, И я снова иду по цепочке следов с морозом Николая в свой дом позови Отогреться с далекой дороги . . Знакомая, не правда ли, картина? На струнах осени сентябрь играет блюз.

Так мелодия знакома - лишь бы вырваться из дома в эту ночь под рождество! Но от тяжкого застолья не уйти теперь на волю, а желанье таково: Сколько эта ночь продлится, столько будет снег валиться, будет свет волшебный литься из окон заиндевелых В эту ночь лицо и платье вам желаю поменять я: Слышен шорох - это мимо жизнь моя летит незримо к рождеству от рождества.

Я себе не выбирала маски в этом карнавале. Позабудутся слова - но мелодия жива. Когда радость и горе станут излишним грузом, и слова мои никого уже не удивят, перейдут к другому и трон, и заботы о Грузии, тогда помилуй меня, всевышний мой судья.

Когда за другим встанет великое воинство с оружием прочней дедовского литья, я сложу доспехи, вступая в вечное подданство, тогда помилуй меня, всевышний мой судья.

Когда устанут навек мои руки зодчего, и под солнцем иссякнет река моего бытия, когда, безоружен и слаб, предстану пред очи я, тогда помилуй меня, всевышний мой судья. Над переправой кружится туман, и время здесь течёт без перебоя Река Забвенья впадает в океан, но нам не слышен шум его прибоя. Всё далеко, и к моему стыду уже остыли прежние ожоги, пока по мелководью я иду, но вечный холод обжигает ноги. И слово "Вечность" на речном песке я выложу из ледяного лома, но будет это всё равно реке, а Кай и Герда уж наверно дома.

Река, река, возьми меня с собой, я проплыву весь путь на тонкой льдине, чтоб на рассвете увидать прибой и сочных волн взлохмаченные спины. Мне остаётся только разменять всю жизнь мою на мелкую монету и всё же бросить в воду, чтоб опять вернуться, как обещано приметой. Не торопи, не торопи их гордый шаг; поверь, они спешат и так, хоть, может быть, цена тебе - пятак. Не торопи за годом год, всему на свете есть черёд, всё сбудется и всё придёт.

Но даже, даже если ты не различишь свои следы, то просто в январе снега чисты. Не искушай, не искушай судьбу свою, не искушай в родном краю привычкой к недостойному нытью. Не искушай, покуда не пришла пора; поверь, судьба к тебе щедра, как к гостю постоялого двора. Она щедра к тебе - так что ж, не искушай её за грош, не то в дороге пропадёшь. Не изменяй, не изменяй своей судьбе; пока она верна тебе, нет повода о мелочи скорбеть.

Не изменяй, не изменяй лишь ей одной - нам жизни не дано иной, Фортуна не улыбчива порой Улыбку на её устах увидит знавший боль и страх, тот, чья душа навек в рубцах. Не торопи, не торопи судьбы своей, не торопи её коней Когда вы ждёте без надежды, и только серый дождь осенний, напоминая об утратах, стучит у вас над головой, когда нас гонят к побережью неразрешимые сомненья, но ни одной беды не смоет слепящий брызгами прибой.

Нам от зимы не уберечься, и всё же верится упорно, что всё изменит шум прибоя и белых чаек голоса, когда нас гонит к побережью, как будто щепки после шторма, когда нас гонит к побережью слепая вера в чудеса.

Это ли мой дом Клёны под дождём, клёны под дождём - всё переживём, всё переживём Шепчет мне листва, мокрая листва странные слова, горькие слова: Это ли твой дом? Нету счастья в нём Звёздное окно - как глазное дно, слёзы на глазах - радость в небесах! Это ли мой дом? Это ли - мой дом? Не ищи следа и не жди суда, горе - не беда, радость - ерунда. Кто хозяин в нём? Шепчет мне листва, мокрая листва странные слова, вечные слова: И метель с дождём, и толпу с вождём - всех переживём!

В четырёх углах не найти тепла, ни добра, ни зла - серая зола Фото за стеклом, гости за столом Шепчет мне листва, шепчет мне листва странные слова, вещие слова: Что оставишь в нём?

Ты моих детей, ветер, пожалей, и осенним днём я вернусь к ним в дом ветром за окном. Бесконечный Восток - даже сам Александр в нём когда-то увяз Много армий других в нём увязнет не.

Как условен делёж - для Империи все страны света равны, мир разделит оружье. Всё прочее - ложь, что же может быть лучше хорошей войны?

Что же может быть лучше войны вдалеке от сенатских речей, от имперских границ? Мы одеты бронёй из фальшивых легенд, слово "долг" - как забрало для множества лиц. Что же может быть лучше, чем эта война? Мы несём побеждённым не голод и страх - наше, лучшее в мире на все времена, наше римское право на римских мечах. Наше римское право решать и вершить мы разделим на всех - имя нам Легион.

Безымянность свою мы подняли на щит - для Империи хватит десятка имён. Цепью братских могил для окрестных племён наш отмечен маршрут - нас ничто не собьёт. По утрам сеем смерть и суровый закон - по ночам оставляем здесь семя своё Мы уйдём на Восток.

Дети этой войны спят в утробах скуластых своих матерей, и доносится к ним в запредельные сны дальний дым от костров боевых лагерей. Легионы уходят, печатая шаг, в безымянных потомках себя повторив. И поняв своё право судить и решать, наши дети все полчища бросят на Рим и сомнут вечный город - да вечен ли он, Рим, гудящий, как раковина на ветру?.

На Восток иль на Запад уйдёт легион - мне уже всё равно, я сегодня умру Рим привык, чтобы римляне гибли в бою - молодёжи пример и державе почёт. Наше римское право не думать в строю, без сомнения, выше всех прочих свобод. Улетай, малыш, улетай, уноси свой волшебный лук. Твой полёт среди птичьих стай - это только киношный трюк. Выбирай другую мишень, ты из пушки по воробьям бесполезно палил весь день - я дурачить себя не дам.

Ты напрасно целился в нас - дверь захлопнута в дом пустой, и, ей богу, не в первый раз будут мордой возить об стол. Нам давно уходить пора. Эх, пропала твоя стрела! Тут сказали бы шофера про искру, что в землю ушла. Лишь почудился нам щелчок золотой твоей тетивы, как мы бросились наутёк, не подняв от стыда головы. Я обшарю потом углы - подари, что тебе не жаль; будет пёрышко от стрелы в телефонной книжке лежать.

Улетай - вот тебе совет, и проступит из дальней мглы нам двоим лишь заметный след, лёгкий росчерк твоей стрелы. Завтра будет совсем легко, пробный выстрел - это сигнал. От твоих промашек никто, слава богу, не умирал. Всем на свете назначен срок погружения в океан.

Мне сигнал к погруженью дан Что назвать океаном - только ль смертный покой? Жизнь была бы обманом, скорлупою пустой Падаю в бездну, из которой не подняться, не возвратиться, - вспомнишь меня ли? Память, как птица, мечется над водой Заблудившись во временах, наши души бродят впотьмах и, встречаясь на краткий срок, снова пересекают поток Лучше б доли своей не знать, не просить у судьбы даров, чтоб до срока не услыхать океанский нестройный рёв среди самых привычных слов Этот зов словно выжег душу всю изнутри.

На краю можно выжить - только вниз не смотри! Семь бед - один ответ - Бога нет как нет, Где на столе будет гроб, там на столе будет спирт. Где за столом кто-то пьет, там под столом кто-то спит. Где человеческий лом присыпан хлоркой и льдом - Там я - рябиной за окном.

G Em F Hm Все пути ведут в начало, ты дошел до края мира. Если выйдешь из начала - станет время изменений. Самой чистоты кристалла хватит, чтоб родиться тени. Первый шаг сминает травы и тогда роса, от боли, Станет каплями отравы. Спать забыл, смыкая веки, остудил себя под утро В остановленные реки - руки скрученные в мудру.

И у ног седые змеи счет ведут чужим дорогам. Только им мешать не смею Кем-то высечен из камня, кем-то сотканный из ветра, Тоньше самой тонкой ткани. B Gm Говорят, пароходики - это не страшно. C Gm От них и любовь, и цветы, и пенье. C И от этого живей идет распродажа. B F B F Может от любви, а может от жалости. Dm C Не уберегли, не досмотрели Мой самолетик помер, насовсем помер, Он умирал долго от пароходика в море. У самолетика был пароходик легких.

У самолетика был пароходик сердца. Ему вызывали по ночам скорый поезд, Но в скором поезде нет от пароходов средства. Увидел пароходик и сгорел дотла, Оставив на поверхности мазутные пятна.

Может от любви, а может от жалости. Не уберегли, не досмотрели Мой самолет был болен, тяжело болен, Неизлечимо болен пароходиком в море. Светлейший князь Hm F Светлейший князь, мой друг, еще не старец. Hm Еще не слеп и красотой влеком. Светлейший князь любил смотреть картинки, И посыпать лакеев конфетти. Он обожал с арбузов серединки, И выпил весь ликер с коробки "Ассорти" Он собирал гостей в каминном зале, И угощал изысканным со льдом.

Играл квартет и с влажными глазами Притихшие mes amies любились о своем Но гаснул свет и дамы забывали Про нас, активно пьющих за углом. C7 A7 D А у Сендея жила белка в колесе. G И тапером - экзотический тапир, C A7 И жирафом был кассир. D F G И приглашал всех нас в синематограф. Dm G C E И на улицах было светло от того серебра. И совсем не пропало добро. Даже летом, когда стало тепло, То Сендей раздавал серебро просто так, задарма.

Детворе на ура и Сендею светло в закрома. А у Сендея жили дивы во дворе, Сендей лукаво улыбался в серебре. Там для тебя были воздушные шары и испеченный каравай Там для меня была охотница с серебряным луком. Но остался он без серебра, Без кола и без двора И сказал: Но пришли доктора и сказали: Em G F Последний раз мы виделись сто лет.

Сестра, Скажи, зачем мне такая сестра, Которая ярче любой из тех, Что когда-либо были со мной до утра Ди муа, силь ву пле - комман са ва? От тебя так долго не было никаких вестей. Мы снова говорим нейтральные слова, Но ведь это все не то, не так G С зеленым змием в руках, A7 D на звездно-полосатом коне. Состоянье набекрени, что нам боги, дворцы да каналы? И, сидя в преглубокой дыре, он часто видит сон и ему кажется, что Дело и в количестве женщин, и в новой волне Полюбила, матушка, парня молодого.

Ожидала любого, пели соловьи. А тропа-изменница в место незнакомое Завела меня в леса дремучие и огонь вдали Am Dm6 Не речка давно там, Am Dm6 и даже не пруд. Am Dm6 Am Топи гнилого болота. Хочу сказать, что к нам девица пришла Из тех, что жаждет благодати Божией Скажите, мастер, мы ей можем чем помочь? Раз в сто лет он выходит во двор, Чтобы выкурить свой беломор На душе Луна, а на теле грех Бог простит, Бог рассудит Молись Богу, Бог простит, Бог рассудит Я сломаю руки о решетки оконные, Я сломаю руки о замки чугунные, Запри меня, сука, ночь будет лунная!

Старуха Эх, казацкая мечта, сны мои хорошие! Луг зеленый, а по ём - женщины да лошади. Лошади да женщины и все в туман окутаны. Бля, не перепутать бы! Я за семьдесят лет совместной жизни Только сейчас прохавал, о чем поет Боб Эх, старуха, ты знаешь, о чем он поет!

Эй, старуха, ты меня не тронь - Нынче другие пришли времена, И я тебя не боюсь. Лучше на печи лежит гармонь, Если не в падлу, подай ее сюда - Я сыграю блюз.

Я такая тонкая ранимая душа, Ты семьдесят лет меня гоняла В магазин за керосином, старуха! Эх, старуха, Ты не знаешь, что такое фристайл! Эх, старуха, ты не знаешь, что такое Фристайл Раз - в Максютовке заслышан голосок, Два - припомню я забытое свиданье, Три жердочки березовый мосток, Четыре - над тихою речушкой без названья Эх, мороз, не морозь меня, Не морозь меня и моего коня.

Моего коня белогривого, У меня любовница Сабрина Эх, старуха, ты не знаешь, что такое Рок-н-ролл - это мы! Рок-н-ролл - это, Рок-н-ролл - это, Это завтра, а сегодня Ты меня поцеловала!

Песни Советского Союза (каталог-определитель). Лирические песни и песни разных жанров

Am Em Ах, это танго архимедовых червей. Жизнь наша - танго фрезерных станков. Жизнь наша - танго архимедовых червей.

Жизнь наша - музыка со знаком качества, Она талантливых людей чудачество Мне сигналишь ты и звенишь про болты, А тебе сколько раз не отстучать. Твои гаечки все максимум 27, А болты мои на И вообще мне списать на твои полустертые кнопочки И разбитые лампочки, и тупые резцы.

Всякой смазкою липкая, всякой стружкою грязная, Железяка холодная Жизнь наша - музыка со знаком качества, E Она талантливых людей мудачество Лев был как месяц слеп. Он знал, что должен путь Резать огнем лапы следов. Лапы хромали шаг и стесняли грудь, Ломающую камни ветров и красную тень. Туда, где еще может быть день Идет лев, хотя бы затем, чтоб вера жила, Чтоб жил его цвет, Чтоб не кралась по пятам его тень. Красное сафари на желтые лапы гриву и хвост, И кисточку на конце хвоста.

И значит, должен путь через тьму Резать лапы следов. Кавалер орденов невинной крови, с ним походная кухня. А ты сегодня будешь моей раненой куклой. Раз, два, три, я - доктор Тибибо, а что у нас внутри, ну-ка?! Четыре, пять, шесть, и ты внутри такой же, как и.

Тибибо, не кричи напрасно, просто здравствуй еще. Тибибо, кукольная любовь моя, кукольной жизни рознь. Hm H7 Em Только так беспощадно, так зло и ненужно Hm Em F Hm Опустили их в вечный покой Осторожные зрители молча кутались в шубы, И какая-то женщина с искаженным лицом Целовала покойника в посиневшие губы И швырнула в священника обручальным кольцом. Закидали их елками, замесили их грязью И пошли по домам под шумок толковать, Что пора положить бы конец безобразию, Что и так уже скоро мы начнем голодать.

И никто не додумался просто стать на колени, И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги - это только ступени В бесконечные пропасти к недоступной весне. Я не знаю зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в вечный покой.

Gm Dm И была весна, начало мая. Gm A И цвели в трамваях контролеры. Gm A Dm На Гавайях море табака и чая. Gm A Dm И пальмы там, что в Салехарде сосны. Шел трамвай по улице Советской, И мужчины терлись возле женщин. Люди не хотели на работу, Все они хотели в Гонолулу. Шел трамвай по пику Коммунизма, Полз трамвай в пустынях Каракума. Плыл трамвай по водам Куросиво, А к утру приплыл на Гонолулу. Пассажиры жрали ананасы, Брендем разбавляли камасутру. Были террористу благодарны, Что он их привез на Гонолулу.

Середина мая на Гавайях. На Гавайях море табака и чая. И пальмы там, что в Салехарде сосны. И чище Индигирки океан. На Гавайях море табака и чая Am Ты нравишься мне как теплый Dm ветер в лицо, как дождик, Am Как солнце в окне, как пьяный Dm запах цветов, не.

G G7 C Ты черствая, ты бесчувственна. Dm Ну и черт с тобой, E я не хочу. Как я тебя любил! Как я тебя ласкал! Дурак, цветы купил и на лифту катал. Ты дерево, и без истерики, С каким-то мерином таскалась в скверике Я прощаю тебе те четыре рубля с мелочью За крем-брюле и за кебаб люля.

Я не люблю. Но, посуди сама, с твоей-то рожею Am Em Убейте, бросьте в котел, F Растворите на мыло. Am Убейте Распили мой череп и поставь его на пол, Стряхивай пепел в пустые глазницы. А я буду смотреть, как ты склоняешь к измене Чужую жену Am Dm E7 Убейте, дайте мне тишину!

Am Убейте Небо уставов и море инструкций, В сторону шаг, как попытка бежать. Убейте, разорвите на части, отдайте на кухню Пусть я буду мясом, сегодня диета - Сегодня бифштекс из певца и поэта Меня кто-то вилкой отделит от спагетти - Вам даже мясо мое не в кайф Тогда повесте на крест мое тело И делайте вид, что нету вам дела, Убейте, дайте мне рай Полная власть у некомпетентных, В сторону шаг, как попытка бежать Hm Em F Убейте, дайте мне тишину Dm Am B А мне наплевать на все ваши угрозы о смерти Gm A7 Тогда заживем E Брызги извлечь из песни F m Mир не спасла красота!

H Мир не спасла красота, E Мир не спасает пиво Дунул Губа не в ту степь - Глаза песком облезьте. Люську нашли в капусте Вчера нашли в капусте, Сегодня нашли в подъезде И что теперь здесь удержит Упряжь лесных оленей? Последней умрет надежда, Надежда на хлебного волка В стогу последнем C m A E H Навеки,навеки на венике, веки веки смываем. Gm A7 Dm В запрошлую весну, пусть скромных, но желаний. Устать себя стебать за мелкие проказы, Оно, поди, глупей, чем пятый бициллин. Бродяга-Водолей, уставший от заразы, Ты собирал алмазы в гербарий гонорей И пусть ты чародей - простой совковый гений.

Пусть, ладно, не велик, уж точно не дебил. Но, что им до тебя, они давно в Тюмени, Им сам Марсель Марсо чего-то говорил Устать болтом болтать, на каку изводиться, Искать в пижаме вшей, жениться у станка. Ты - манка для борщей, сухарь для дока-пиццы. А для подливок - шницель, и для форели лишь лапша с ушей И пусть ты хлеб, но ты - не просто хлеб насущный, Однажды нелюдим за празничным столом.

Пропитанный вином уснешь в кофейной гуще, Облобызают венч и обзовут тортом Около того пня ходит волк зубатый, У него на зубах весь скот рогатый. Выйди, милая, под его окно В клятом саване прокаженного Прозвени Фоме колокольчиком, Угости Фому спелым яблочком. Em A7 А Купалова песнь - до осинова пня Шел за хутором, ночка темная, В белой простыни, глаза выколол.

Весь с вопросами, соком клюквенным Губы выпачкал, волком песню выл. Сколько Фомку не грей, а душа не легла. В шкуре волка теплей, чем в тулупе козла. Ах, купалова песнь, довела-довела Псами хаянный, псами порванный, Смолой политый, в перья вывалян. Сыпал искрами, разносил собой В очаге огонь воплем пламенным. Шоколадку укусну, сладку Ты съела и тебя стошнило И весь день тебя потом тошнило, И всю ночь тебя потом тошнило. И нет загадочней на свете загадки, Может дело все и не в шоколадке А может это ты ходишь и гадишь, Может просто это ты ходишь и гадишь.

А если это ты ходишь и гадишь, Тогда сиди и не вылазь из дома. И полюбила меня без остатку. И я тебя полюбил без остатку, И мы стали добрее и лучше, И мы стали светлее и чище, И в окно поглядели украдкой А за окнами гадкие люди, И от этого на улицах гадко А может это все ходят и гадят, Может просто это все ходят и гадят А если это все ходят и гадят, Тогда зачем нам просто жить на этом свете?

Dm Fm Знают взрослые и знают дети. C Gб Знают маленькие и большие. Месяц молодой висит, Гвоздем прибит, молчит, Воды в рот набрал, ведь знал, Что за гнилой базар держать и разбор.

А без труда ловил рыбу, Перстом венчал шаги к Лете. А бог выдал - свинья съела. Оставь, скоро ползти клюквой. А мы дома, давным-давно. Я сам себе Степан Разин, Мочой мечу предел прайда. Иду топтать тропу в небо, Где там хой нас с огнем сыщешь. Hm Dm E7 Они любят тебя изнутри, как кошку. D Но ты спокойна и считаешь что на это есть причины.

E Мои окна напротив твоей девичьей спальни, D И заряжены глазами подзорные трубы - E7 Твои секреты перестали быть тайной A C m Ты - царица бриллиантовых островов.

Стихи Блюз Неба

A Em Ты - царица бриллиантовых островов. Да, скажем, это правда, F m То мы сказочно богаты Hm Dm Сколько будет литр крови E В пересчете на караты? A F m Но ты спокойна и считаешь что на это есть причины. D Твои секреты перестали быть тайной, E Об этом завтра будет знать целый город.

D А что глаза твои вдруг стали печальны - E Ну, может сможем как-нибудь договориться? Ты - царица бриллиантовых островов. Что тебе на это скажут все твои мужчины, Если завтра утром целый город будет знать о том, что Ты - царица бриллиантовых островов. Все жемчужины в твоей короне, Все дороги на твоей ладони, Все - твои мужчины, кроме Что за чудесный запах! Джулс попытался определить, из чего он состоит. Определенно корица, затем немного шоколада или масла какао и, вне всякого сомнения, острый душок копченых колбасок, которые Бесси съела час.

Джулс поцеловал ее шею, чувствуя, как рот быстро наполняется слюной. Я уже так давно, так давно… Голос Ареты Фрэнклин [2] вырвался из динамиков и поплыл над окрестными топями. Безумный голод отчаянно требовал утоления, и Джулс сдался. Он куснул влажную шею Бесси, пытаясь найти яремную вену.

Он кусал все сильнее и сильнее, но чувствовал одну только плоть. Воротник из толстого слоя жира делал эту шею почти неуязвимой. Бесси завертелась под. Мы же тут с тобой как селедки в бочке. Ни рукой не пошевелишь, ни ногой. На то, чтобы вернуться в город и начать все сначала, сил у него уже не осталось.

Рубашка взмокла от пота, хотя в спину из открытой двери дул прохладный ветерок. Целуя Бесси, Джулс лихорадочно искал выход. Она снова застонала, на этот раз еще громче, и складки жира колыхнулись под пересохшими губами Джулса.

блюз снова и иду по знакомой дороге я

У него возникла идея. Отчаянная идея, но вдруг сработает? Он забрался Бесси под платье с надеждой, что еще не забыл, что и где там должно находиться.

  • Jimmy Thackery - Mercury Blues текст и перевод песни
  • Billi's Blues - Истории из жизни Билли Новика
  • Лирические песни и песни разных жанров

Ноги ее слегка раздвинулись, но самое сложное для толстых пальцев Джулса было впереди. Это напоминало игру в жмурки среди зыбучих песков. Ага, вот и трусики. Значит, двигается он в правильном направлении. Только бы вспомнить, только бы… Есть! Судя по всему, он попал в яблочко.

Бесси застонала сильнее, спина ее выгнулась от удовольствия, шея напряглась, и на ней, словно Атлантида из морских глубин, показалась толстая вена. В эту же секунду Джулс впился в нее зубами как можно сильнее.

Но первая благословенная струйка крови все-таки попала ему в рот. Из последних сил он стал погружать острые клыки все глубже и глубже. Мне бо-о-о… Кровь хлынула будто из пожарного шланга. Джулс старался глотать как можно быстрее, но кровь хлестала так сильно, что выплескивалась на брезент и стекала в стоящий на полу противень.

Удивительная кровь с таким полным, богатым вкусом. Амброзия и манна небесная. Джулс хватал ее ртом, глотал и, обезумев, на какое-то время даже забыл, что надо дышать. Пьяняще-свежая кровь разливалась по его телу блаженством, как чистейший наркотик. Голова у Джулса пошла кругом, в ушах зазвучала божественная музыка, и среди ангельского хора отчетливо послышался голос мамы. Его любимой, давно скончавшейся мамы. Теплое тело под ним судорожно вздрагивало, словно растворяясь, и наполняло Джулса бесконечным, вездесущим наслаждением.

Сколько времени все это длилось, Джулс не. Когда он окончательно пришел в себя, тело Бесси совсем остыло. Джулс не сразу понял, что звуки, которые привели его в чувство, издает он сам, всасывая последние драгоценные капли крови и громко отрыгивая.

Джулс посмотрел на часы. Засыпать нельзя, это будет самоубийством. Он застонал, сетуя на Землю с ее непрерывным вращением и на то, что ночь так коротка. Сонные мускулы с трудом пришли в движение. Кровь заливала все сиденье. Он постарался не задеть противень, до самых краев наполненный драгоценным новоорлеанским нектаром. Потом медленно подошел к багажнику. В голове все еще стоял туман. В багажнике лежал домкрат, запасные покрышки, пачка старых газет, которую Джулс давно собирался выбросить, две измятые запасные рубашки, пистолет, картофелина и ящик с пустыми стеклянными банками из-под маринада.

Пистолет и картофелину Джулс положил сверху на пустые банки, поднял ящик и поставил его на выпирающий живот. Затем развернулся и тут же понял, что ослабевшие колени не удержат одновременно и его самого, и груз. Джулс раздраженно и нетерпеливо заворчал, а затем, опустив ящик на мокрую гальку, поволок его по земле к открытой дверце автомобиля. Дважды картофелина скатывалась с ящика и плюхалась в воду. Дважды Джулс, извергая страшные проклятия, ее вылавливал.

Затем плюнул и решил оставить и картофелину, и пистолет у кромки воды. Добравшись до двери, он отодвинул застывшие ноги Бесси и устроился на краешке сиденья. Из ящика достал пузырек с цитратом натрия и добавил несколько капель раствора в противень с кровью, чтобы не дать ей свернуться и потерять свежесть. Этому трюку его научил док Ландрю.

Потом Джулс вынул банки, открутил крышки и одну за другой стал осторожно погружать их в кровь. Через пять минут кропотливой работы восемь банок оказались заполнены. Девятую он зажал между коленями, бережно поднял противень и слил несколько последних бесценных капель. Держа банку в левой руке, а крышку — в правой, Джулс колебался. Густая жидкость, поблескивая в лунном свете, казалась почти черной. Мне ведь нужны силы, чтобы покончить с этим делом, правильно?

Немного подкрепиться не помешает. Он поднес банку к перепачканным губам. Кровь успела немного утратить свежесть и теперь напоминала не божественный нектар, а всего-навсего выдержанное шардонэ. Несколько минут Джулс парил в облаках, но, вернувшись на землю, почувствовал стыд и раскаяние из-за того, что не смог вовремя остановиться. Эта банка помогла бы ему продержаться без свежей крови еще пару ночей. С отвращением к самому себе Джулс зашвырнул пустую склянку как можно дальше в топь.

Жалкий поступок, хотя об этом он предпочел не думать. Из последних сил Джулс поднялся с земли. Потом с невнятным бормотанием тяжело опустился на покрытую водорослями гальку. Поднял дешевый, купленный в ломбарде пистолет тридцать восьмого калибра.

Вместо глушителя — мокрая картофелина. Джулс вглядывался в лицо Бесси. Оно застыло с выражением болезненного удивления, став не темно-коричневым, а молочно-шоколадным. С автострады изредка доносился отдаленный рокот автомобилей.

Неожиданно, сидя рядом с мертвой женщиной посреди пустынных топей, Джулс почувствовал себя нестерпимо одиноким. В глазах у него все поплыло, накатила легкая тошнота. А кто, думал Джулс, заварит ему ромашковый чай, чтобы успокоить желудок?

Долгие десятилетия, тех пор, как умерла мама, никто не заваривал и не приносил ему чай в постель. Никто, кроме Морин — его единственной большой любви, женщины, чей укус изменил его навсегда.

Но Морин не разговаривала с ним уже лет десять. Какое-то время Джулс раздумывал, не положить ли Бесси обратно в машину и не отвезти ли домой. Пусть природа сделает свое. Из Бесси получилась бы неплохая подружка. Конечно, собеседник она не блестящий, зато музыка им нравится одна и та.

И в постели она очень даже. Джулс опустил пистолет и еще раз глянул на Бесси. О чем это он, черт побери, думает? Да у Бесси аппетит больше, чем у него. И вдобавок никакой силы воли, никакого самообладания, слишком мягкое сердце и пустая голова. Стань она такой, как Джулс, и этот город наводнят толпы новообращенных вампиров, состоящих в основном из маленьких бездомных старушек.

В общем, не успеешь опомниться, она таких натворит дел, что мало не покажется. Нет, надо с этим кончать. За все годы бессмертного существования Джулс создал только одного вампира. Морин долго и тщательно разъясняла ему, как важно держать численность вампиров в Новом Орлеане под неусыпным контролем и ограничивать ее, регулируя соотношение хищников и жертв. Поэтому Джулс сделал это только однажды, когда ему смертельно нужен был друг.

К сожалению, закончилась эта история совсем не так, как хотелось бы Джулсу. Охая от резкой боли в пояснице, Джулс перевернул Бесси на живот, потом насадил картофелину на короткий ствол пистолета и приставил его к голове женщины. Чтобы труп остался трупом, учила его Морин, стрелять нужно в основание черепа, туда, где проходит ствол мозга. Да, с их последней встречи прошло столько лет… Оружие в те времена выглядело куда элегантнее. Стеная от боли в коленях, он закатил тело в воду и как следует оттолкнул от берега.

Оно подплыло к зарослям высокой травы и наполовину скрылось в. Если повезет, труп опустится на дно прежде, чем взойдет солнце. Если же кто-нибудь увидит его, то шума все равно много не.

Полицейские решат, что дело тут в наркотиках, или подумают, это шлюха, которая пыталась обвести сутенера вокруг пальца. Вот что хорошо в Новом Орлеане. Трупами здесь никого не удивишь. Джулс стянул брезент с сиденья и тщательно выполоскал в воде.

Потом свернул его, засунул под мышку и поволок ящик с полными банками обратно к багажнику. Чертовы колени болели ужасно. Он открыл багажник, стащил окровавленную рубаху, бросил ее на покрышку и надел другую, сравнительно свежую.

На дне багажника внезапно блеснуло что-то серебристое.

блюз снова и иду по знакомой дороге я

Из-под покрышки выглядывал набалдашник трости. Это была хорошая старая трость. Он купил ее давно, в дни своей молодости, когда тонкая франтовская тросточка с серебряным набалдашником казалась подходящей спутницей для новоиспеченного вампира.

Сейчас мода никакого значения не имела, но в такие ночи, как эта, трость могла пригодиться. Проклятое слово опять всплыло в голове Джулса. Самое неприятное, что забыть это слово невозможно. О нем снова и снова напоминала проклятая боль в коленях. Музыку слушать не хотелось, и радио вампир выключил. Ну почему удовольствие не может быть просто удовольствием?

Почему все в этом мире так сложно и запутанно, и то, что любишь больше всего на свете, приносит столько вреда? Газетная вырезка, даже скрытая от глаз поднятым солнцезащитным козырьком, словно издевалась над.

Но делать этого не имело никакого смысла. Проклятый заголовок в любом случае остался бы стоять перед глазами. В городе, по пути к Французскому кварталу, Джулс выехал на Тулейн-авеню. Вскоре перед ним возникла внушительная громада церкви Святого Иосифа — крупнейшего храма во всем Новом Орлеане. В детстве мама водила его сюда на мессу каждую Пасху. В сравнении с приходской церковью в их районе собор выглядел бесконечно огромным.

Маленький Джулс в жизни не видел ничего грандиознее. Витражные окна возносились к сводам на немыслимую высоту, и ему казалось, что все католики штата Луизиана, а заодно и штата Миссисипи, могут разместиться здесь без особого труда. Усталый и подавленный Джулс притормозил у обочины тротуара перед церковью. В прежние времена это был роскошный район. Здешние особняки по своему великолепию соперничали с домами на авеню Святого Чарльза.

Теперь ближайшими соседями великолепного собора стали магазинчик дешевой мебели и круглосуточная забегаловка, куда заглядывал в основном персонал расположенной неподалеку больницы. В конце шестидесятых, после Второго Ватиканского Собора, он приходил сюда к вечерней службе.

Мессы стали проводить иначе, и ему было интересно взглянуть на эти сомнительные нововведения. Что ни говори, а мама воспитала его правильно. Даже полвека в облике вампира ничего, по большому счету, не изменили.

Джулс скучал по тому времени, когда регулярно ходил в церковь. Теперь мессу не служили на латыни, и ему это категорически не понравилось. Голос священника вызвал у Джулса болезненную тошноту и ничего. Кожа у вампира не задымилась, а волосы не вспыхнули. И все-таки почему он остановился перед собором Святого Иосифа этой ночью?

Джулс прислушался к отдаленному гулу автомобилей с надземной автострады, пытаясь понять, в чем. Может, чувство вины за содеянное?. Он опустил боковое стекло и сплюнул на тротуар. Смешно настолько, что даже подумать стыдно. Разве вегетарианцы обливаются слезами, нарезая морковку? А я-то чем хуже? Ночка выдалась тяжелая, и пора было возвращаться домой.

блюз снова и иду по знакомой дороге я

Он решил ехать через Французский квартал, мимо городской больницы и современных многоэтажных гостиниц, выстроившихся по обе стороны Канал-стрит. Едва вывернув на темную Декейтер-стрит, Джулс пожалел о выбранном маршруте. В этот час улица просто кишела вампирами. Не настоящими вампирами, разумеется, а костлявыми молокососами, которые строили из себя невесть. Вдоль узких, залитых неоновым светом тротуаров толпились подростки в черном. Джулс угрюмо разглядывал их бледные, покрытые слоями пудры физиономии, густо подведенные темным карандашом глаза и волосы, выкрашенные в иссиня-черный цвет.

Сначала Джулсу казалось это забавным. Липовые вампиры торчали на улицах и на телевизионных экранах. В юности Джулс был таким же доходягой. Еще пара лет в Новом Орлеане, и в эти черные штаны ты больше никогда не влезешь. Впереди возник какой-то шум. Джулс вынырнул из своих горьких раздумий и ударил по тормозам.

Хотя автомобиль полз со скоростью не больше пятнадцати километров в час, раздался громкий скрежет, и в воздухе поднялось густое облако пыли.

Перед капотом стояла парочка бледнолицых юнцов. Парень барабанил кулаком по крышке капота. Ты нас чуть не сбил, мать твою! Джулс почувствовал, как лицо заливает выпитая им кровь, и быстро опустил стекло. Вали на свой долбаный тротуар!

От удара тяжелым ботинком пластмасса отвратительно хрустнула. Ну, давай вылезай из своего корыта и задай мне трепку, жирная задница! Он дал газу и одновременно ударил по тормозам.

Молодой нахал вспомнил вдруг, что скромность — одно из украшений храбрости, подхватил свою белую как мел подружку и уволок подальше от дороги. У Джулса не хватило сил даже на то, чтобы высунуться из окна и посоветовать нетерпеливому водителю отыметь самого. Ему становилось все хуже. Желудок разъедало кислотой, опять тряслись руки, вернулось чувство, будто он разваливается на части.

Прекрасной трапезы как не бывало. Злосчастные колени снова стали дрожать. Нет, обязательно надо садиться на диету. Даже колени дрожать перестали. Или по крайней мере дрожали немного меньше. Всю свою жизнь, уже более ста лет, Джулс провел в этом районе.

Здесь, всего в половине квартала от Миссисипи, он появился на свет, и эта река текла в его жилах. Текла вместе с тиной, смытыми с полей удобрениями и ядовитыми стоками химических заводов. Конечно, за эти годы здесь кое-что изменилось. В прежние времена на отрезке Монтегю-стрит между рекой и авеню Святого Клода было очень оживленно. Семейные домики стояли, тесно прижавшись друг к другу, разделенные только проходами шириной с мусорный бак. Теперь квартал почти опустел. За последние тридцать лет многие жители разъехались кто.

Большинство домов были заброшены. Некоторые из них почти полностью развалились, другие, как трехэтажный викторианский особняк, когда-то выходивший на набережную, сгорели дотла от костров, которые холодными зимними ночами разжигали бездомные. Джулс не сильно огорчался.

Особенно с тех пор, как не стало мамы. Она уже не могла видеть упадок родного квартала, а самому Джулсу такая уединенность даже нравилась. В прежние годы сгоревший особняк заслонял ему вид на реку. Кроме того, полуразрушенные дома время от времени снабжали его сносной едой. Этой ночью Монтегю-стрит казалась необычно тихой. Местные пьянчуги не сидели, как водится, на открытых верандах домов. Вдоль дороги, обсуждая, где достать очередную дозу, не толклись наркоманы.

Развязные подростки не слушали рэп, стоя на углу с огромными, как шкаф, стереосистемами. Улица выглядела чуть ли не зловещей.